крепко впился десятью пальцами в тупей храброго Никандра. Руки и ноги были в движении. Ругательства, крик, оханье раздавались по всей паперти (В. Т. Нарежный)[208].
…Как бешеный, Зораб впился руками
В его серебряные кудри,
Рассыпанные по плечам,
В сраженье выпав из-под шлема
Великан схватил Укрому в охапку, сжал его и хотел задушить; только Укрома был крепок, словно мельничный жернов: как ни бился с ним великан, у него ребра не подавались; наш табунщик только пыхтел да пожимался. Сам же он впился в Баклана, как паук, уцепился за него обеими руками подмышки, запустил пальцы, рванул и выхватил два клока мяса. Великан заревел от боли как бешеный и руки опустил, а Укрома стал на ноги, как ни в чем не бывал, и, не дав великану опомниться и с силою справиться, схватил его за обе ноги, тряхнул и повалил, как овсяный сноп (О. М. Сомов)[210].
У самого Пушкина это слово употребляется в значении «вцепиться». Ср. в «Утопленнике» (1828): «Все в нем страшно онемело, / Опустились руки вниз, / И в распухнувшее тело / Раки черные впились» (III: 119). Наконец, в «Скупом рыцаре» (1830) Герцог обращается к Альберу, ухватившемуся за брошенную перчатку: «Так и впился в нее когтями! – изверг!» (VII: 119).
Ex ungue (dentibus?) leonem
В научных комментариях и работах, посвященных «Гавриилиаде», интересующее нас место в поэме обходится молчанием, хотя еще в 1908 году молодой ученый Владимир Розов в статье «Пушкин и Гёте» высказал предположение, что его источником стал эпизод из привлекшей внимание Пушкина[211] шутливой эпопеи Гёте «Рейнеке-лис»: «Архангел Пушкина побеждает Сатану тем самым грубым приемом, каким и Рейнеке-лис своего противника волка»[212]. У Гёте хитрый Лис, положенный волком Изенгримом (Ysengrim) на лопатки, в последний момент высвобождает лапу и хватает своего могучего противника когтями за то же самое место, которое Пушкин назвал роковым[213].
Другой, на этот раз мифологический, источник этого эпизода в «Гавриилиаде» предложил в середине 1920‑х годов филолог-классик Соломон Лурье. По мнению исследователя, единоборство дьявола с Гавриилом в пушкинской поэме является несомненным плодом «порнографической фантазии Пушкина, особенно же некрасивый способ победы: первоначально успех на стороне дьявола, он корректно бьет архангела в лицо (в зубы, тянет за волосы и так далее); в ответ на это Гавриил (ст. 421) „впился ему в то место роковое“, и этот прием решил исход битвы»[214]. Между тем, полагает Лурье, Пушкин не выдумал этот сюжет, но заимствовал его из апокрифического «Египетского евангелия», инкорпорировавшего целые пласты египетской мифологии:
<…> ход битвы между прототипом дьявола – Сетом – и прототипом Гавриила и Христа – Гором – был точь-в-точь такой же, как у Пушкина: сперва Сет ударил Гора в лицо и выбил ему глаз, но Гор изловчился и оторвал Сету его половой орган, благодаря чему и одержал победу. Плутарх<…>видел даже статую, изображавшую Гора с победным трофеем – членом Сета – в руке. Таким образом, и этот эпизод, по-видимому, заключался в одной из поздних версий «Египетского евангелия»[215].
Как мы видим, и Лурье под орудием «некрасивого способа победы» несомненно понимает руку (кисть) Гавриила (заметим, что в пушкинской поэме архангел оказывается гуманнее гётевского Лиса и египетского Гора и отпускает сдавшегося соперника восвояси). В то же время можно вспомнить, что членовредительский мотив представлен и в апокрифических легендах о единоборстве сатаны и архангела. Так, в одном из армянских преданий на этот сюжет (ср. в «Гавриилиаде»: «Но говорит армянское преданье…») рассказывается о том, что Гавриил, забрав корону у Сатаны, скрылся на небе, но Сатана догнал его и укусил в ступню: «Гавриил обратился к богу за помощью, и сатана тотчас упал с откушенным куском ступни во рту. Поэтому, говорят, у человека ступни с выемкой» (сходный мотив есть и в южнославянском фольклоре)[216].
Наконец, мотив укуса мужского полового органа присутствует в русской похабной поэзии (правда, насколько нам известно, уже более позднего времени), например в «Утехах императрицы» псевдо-Баркова, где используется тот же, что и в «Гавриилиаде», глагол:
И нашу царскую кокетку
Объял садический экстаз:
С азартом делая минетку,
Зубами в член ему впилась[217].
В массовой культуре пушкинская шутка о впившемся в «место роковое» архангеле упоминается в самых разных контекстах, но без какой-либо «физической» конкретизации[218].
Какое же из этих значений – рука или зубы – было актуализировано Пушкиным в поэме? Думаю, что с большой долей уверенности можно заключить, что поэт в этом эпизоде имел в виду все-таки руку проворного Гавриила (в отдельных списках поэмы на месте канонизированного Томашевским «впился» встречаются «вонзился вдруг» и «вцепился вдруг»)[219].
Между тем получившаяся в результате прочтения слова «впился» смысловая размытость или потенциальная двусмысленность и без того уже неприличного действия как бы приглашала читателя эротической поэмы дорисовать – вполне в духе Пушкина – эту сцену в меру своей «испорченной» фантазии[220]. Так, по крайней мере, с легкой руки первого переводчика «Гавриилиады» на английский язык Макса Истмена (возможно, консультировавшегося со своей русской женой Еленой Крыленко, которой, как мы полагаем, он и посвятил свой превосходный перевод), поступили все англо-американские переводчики пушкинской поэмы, «породив» скорее всего несуществующее у Пушкина комически-ужасное (для черта) наваждение angelus dentatus.
Ribald Classic
Наиболее ярко такое комико-садистско-эротическое mutilation пушкинского Сатаны представлено в сокращенном (или, точнее, обрезанном) переводе «Гавриилиады» Вальтера Арндта (1916–2011) в рождественском номере мужского журнала Playboy за 1974 год[221].
Прежде чем мы подойдем к истолкованию интересующего нас «рокового места», скажем несколько слов об этой незаурядной публикации.
Gabrieliad Арндта была напечатана в журнале под традиционной рубрикой ribald classics, включавших непристойные сочинения иностранных авторов от Апулея до Мопассана, отвечавшие строгим критериям отбора[222]. Среди русских произведений этого рода в Playboy в 1960–1970‑е годы печатались «заветные сказки» в переводе Николая Габаева (Something Better than Marriage, Tears and Laughter, The Miniskirt и The Fixer), Woman in the Case («Роман с контрабасом») и другие короткие рассказы Чехова, а также «Царь Никита и сорок его дочерей» Пушкина в переводе того же Арндта (Czar Nikita and His 40 Daughters)[223]. В январском номере 1974 года был напечатан его же перевод «Луки Мудищева», приписанный Ивану Баркову (An imitation of The Ballad of Luká Mudíshchev, by Ivan Barkov, 1732–1768, St. Petersburg. Retold by Walter Arndt).
Все эти тексты помещались с игривыми картинками, но ни одна из них не может сравниться с роскошным циклом иллюстраций к «Гавриилиаде», созданным молодой американской художницей японского происхождения Кинуко Крафт (Kinuko Craft), которая незадолго до того блистательно-неприлично проиллюстрировала в Playboy «Goblin Market» Кристины Россетти в манере Артура Рэкхема.
Попутно заметим, что художественная визуализация дразнящей воображение эротической поэмы началась почти сразу после публикации ее канонического текста Томашевским в марте 1922 года[224]: рисунки и иллюстрации А. Дейнеки (конец 1920‑х годов), Э. Вийральта (Édouard Viralt / Eduard Wiiralt, 1928), Рокуэлла Кента (1929); позднее – К. Чеботарева (1938), Л. Жолткевич (1940), Т. Мавриной (1930‑е) и Д. Арсенина (1988)[225].
Публикация «Гавриилиады» в Playboy открывалась стилизованным под икону портретом Пушкина, воображающего сцену соития Адама и Евы, за которыми подглядывает змий. Под иллюстрацией помещена надпись: «The true story of bliss in Eden and of lovely Mary’s busy day as restored from the original sources for the first time by Alexander Pushkin»[226].
Пушкинский образ, как несложно установить, здесь целиком списан с портрета работы А. С. Пруцких (так называемый Пушкин с пером, 1949), включавшегося в советские издания поэта (художница между тем явно изменила взгляд Пушкина, придав ему весьма лукавое выражение).
Кинуко Крафт. Пушкин. Иллюстрация к «Гавриилиаде». Archival Playboy Magazine material.Copyright © 1974 by Playboy. Used with permission. All rights reserved
«Пушкин с пером» А. С. Пруцких (1949)
Cатана с хвостом Кинуко Крафт (фрагмент иллюстрации к «Гавриилиаде»)
Возможно, что еще одним стимулом пародического воображения американской художницы стала хорошо известная в Америке 1970‑х годов палехская роспись, часто обращавшаяся к образу Пушкина в окружении героев его сказок. Ср., например, известную миниатюру Д. Н. Буторина «У лукоморья дуб зеленый» (Палех, 1934), на которой поэт изображен с пером и свитком.