Наконец, очень похоже, что шаловливая художница придала некоторые пушкинские черты портрета Пруцких своему изображению коварного беса как в сцене воображаемого поэтом соития Адама и Евы (см. илл. слева сверху), так и в самом триптихе (см. илл. сверху).
В свою очередь, изображенная Крафт сцена соития Адама и Евы, как нам кажется, представляет собой вольную вариацию на райскую тему в знаменитом триптихе любимого художника Кинуко Крафт Иеронима Босха Der Garten der Lüste (обратим внимание на динамичную игру Крафт не только с позами библейских персонажей, но и с «эксклюзивным» для нидерландского художника изображением носа Адама и волос Евы).
На другой кощунственной иллюстрации Крафт, стилизованной под византийскую и русскую религиозную живопись (от Владимирской Богоматери до «Благовещения» Андрея Рублева), Гавриил рукою крадется за пазуху девы Марии (иллюстрация, явно отсылающая к стиху «Ея груди дерзнул коснуться он» (с. 19), переведенному Арндтом: «The Emissary gently stroke her breast», p. 318)[227]:
Архангел Гавриил и Мария. Иллюстрация Кинуко Крафт к «Гавриилиаде». Archival Playboy Magazine material. Copyright © 1974 by Playboy
Наконец, центральной и наиболее китчевой иллюстрацией Крафт к пушкинской поэме является раскинувшийся на развороте двух глянцевых страниц триптих, представляющий сюжет поэмы – от видения Девы до непорочного зачатия – в серии скабрезных сцен (здесь замечательна сама сюжетная мотивация выбранной иконописной формы – тройное соблазнение Марии):
Кинуко Крафт. Триптих «Гавриилиада». Archival Playboy Magazine material. Copyright © 1974 by Playboy. Used with permission. All rights reserved
По сохранившемуся в анналах журнала преданию, когда художественный редактор Playboy впервые увидел этот триптих, он пришел в столь экзальтированный восторг, что пал на колени перед художницей и поцеловал ей ноги. Эта апокрифическая сцена символически разыгрывает «эротическую религию» журнала, ориентировавшегося на «высокий» вкус своего основного читателя – мужчины среднего класса, мечтающего о недоступных для него шикарных женщинах, чувственной экзотике и предметах роскоши, вроде копий картин мастеров Ренессанса или модной византийской и русской иконописи в золотых окладах[228]:
Однажды в 1974 году Кинуко Ямабе Крафт принесла в чикагский офис «Плейбоя» цикл иллюстраций, заказанных для журнала. Задуманные для сопровождения «непристойной классики», прекрасный диптих, написанный на деревяной панели, и две другие иллюстрации Крафт были выполнены столь мастерски – от сложной техники средневековой русской иконографии до искусственно потертых рам с сусальным золотом, – что выглядели так, как будто их сняли со стен музея. Потрясенный заместитель арт-директора Кериг Поуп упал на колени и поцеловал ноги художницы.
«Я был потрясен тем, насколько здорово она это сделала», – говорит Поуп. – Иллюстрации выглядели совершенно аутентично и произвели на меня очень сильное впечатление». «Мне немного неловко, – наверное, подумала она. – Что это за чудак?»[229]
По замечательному совпадению, перед эротическим триптихом, травестирующим сюжет Благовещения, на колени упал художественный редактор откровенного мужского журнала по фамилии Pope! Сам Кериг Поуп в телефонном разговоре со мной подтвердил, что эта яркая сцена действительно имела место (в присутствии мужа художницы) и что именно он (Поуп, а не муж) дал ей мысль стилизовать иллюстрации к пушкинской поэме под живопись XIV века. Он также сообщил мне, что сама идея напечатать «Гавриилиаду» в журнале принадлежала главному редактору А. К. Спекторскому (Auguste Comte «A. C.» Spectorsky, 1910–1972) – другу Набокова. Спекторский незадолго до своей безвременной кончины задумал веселую атаку на христианскую чопорность, частью которой и стала публикация пушкинской поэмы с иллюстрациями Крафт (незадолго до того, вспоминает Поуп, в журнале вышло сенсационное изображение смеющегося Христа – предвосхищение темы известного романа Умберто Эко). Талантливая молодая японская художница, по воспоминаниям Поупа, оказалась подходящей кандидатурой для этого заказа еще и потому, что не была христианкой («мы опасались негодования верующих, направленного против иллюстратора»). Удивительно, заметил Поуп, что публикация «Гавриилиады» (a very dicey thing) не повлекла за собой гневных писем, как многие другие провокационные публикации журнала того времени: «Может быть, потому, что они видели только красоту в этих иллюстрациях» и не заметили пикантностей пародии. «Это был один из самых странных случаев в истории нашей деятельности», – заключил он.
Сама художница в письме к нам от 26 сентября 2020 года сообщила, что иллюстрации к переводу пушкинской поэмы она сделала на третьем году учебы в Школе Чикагского института искусств, и эта работа стала ее посвящением в мир книжной иллюстрации. До нее она выполнила для Playboy иллюстрацию к стихотворениям Евгения Евтушенко, изображавшую занимавшуюся любовью пару (причем образцом для юноши на этой игривой иллюстрации послужил, как мы полагаем, портрет советского поэта, печатавшийся на обложке американского сборника его произведений).
Приведем, с разрешения художницы, ее рассказ об истории триптиха, для создания которого она использовала, по совету Поупа, религиозную живопись из коллекции чикагского Института искусств:
Кериг Поуп дал мне задание нарисовать иллюстрации к «Гаврилиаде». Он предоставил мне разворот на две страницы и страницу для портрета Пушкина. Я точно не помню, предлагал ли мне Кериг сделать из этого триптих, чтобы заполнить разворот. Мне хотелось передать ощущение древней русской иконы с помощью более ясных и светлых средневековых образов. Я выбрала стиль иконы потому, что тема поэмы была религиозной и иконы символизировали ее.
Я уговорила своего мужа, который тогда был арт-директором и дизайнером в рекламном агентстве, пойти со мной в Чикагский институт искусств, чтобы изучить технику средневековых триптихов. Все четыре панели он сделал из древесины тополя и нанес на них два вида левкаса [2 types of gesso]. Затем я покрыла их сусальным золотом и нарисовала изображения яичной темперой. Я не знаю, где сейчас эти оригиналы.
На вопрос о том, как восприняла японская художница пушкинскую эротическую поэму, Кинуко Крафт ответила, что сочла ее убедительным свидетельством, что гений «мог шутить и ему все сходило с рук» (could poke fun and get away with any thing). Между тем своим любимым произведением Пушкина Кинуко назвала «Пиковую даму», которую прочитала еще в школе и которая оставила впечатление на всю ее жизнь:
Я даже сейчас вижу глаза старой графини каждый раз, когда смотрю на какую-нибудь козырную карту. (Это была самая жуткая история, которую я когда-либо прочитала.)
Поединок Гавриила с сатаною. Фрагмент триптиха Кинуко Крафт
По сведениям Керига Поупа, триптих Кинуко Крафт был продан с аукциона несколько лет тому назад и его настоящее местонахождение неизвестно.
The Lady for All Seasons
Интересующее нас изображение поединка Гавриила и Сатаны находится в правом нижнем углу триптиха (художественный «перифраз» слов «кинулись в объятия друг друга»).
Как мы видим, художница, реконструируя точку зрения Марии («Мария пред собою / Архангела зрит юныя красы / И за него в безмолвии трепещет», с. 19), изобразила тела Сатаны и архангела, сплетенные чуть ли не в позе 69. Возможно, здесь сказалось влияние традиционного японского эротического искусства сюнга, частым мотивом которого является изображение сплетенных в одно целое тел[230].
На иллюстрации Крафт (латентно) гомоэротическая сцена с уже открывшим рот Гавриилом фиксирует момент, непосредственно предшествующий победному акту архангела, описанному в тексте Арндта. Последний же, как мы полагаем, следовал в своей интерпретации слова «впился» за первым переводчиком «Гавриилиады» Максом Истменом[231]; последующие переводчики уже ориентировались на чтение Арндта:
But Gabriel has seized the moment’s chance
And swiftly, breaking free, reversed the issue
By clamping teeth upon that tender tissue
(That man should guard in any vicious fight),
The cocky member, cause of all this trouble.
The Fiend gave up – the pain had bent him double —
And back to Hell he streaked in stumbling fight[232].
Публикаторам американской «Гавриилиады» в прямом смысле удается перелибертенить литературного либертена. Смысловая размытость действия в каноническом тексте поэмы – та самая динамическая «расплывчатость» словесного образа («„пятно“ загадочности»), о которой писал Ю. Н. Тынянов в статье «Иллюстрации»[233], – устраняется, и читатель впивается глазами в графический (в обоих значениях слова) образ, созданный восточной по происхождению женщиной-художницей (еще раз подчеркнем, что у Пушкина эта сцена дается глазами самой еврейки-избранницы) и подхватываемый набранным курсивом литературным переводом[234].
Таким образом, провокативная публикация пушкинской поэмы в Playboy, явившаяся коллективным (тройственным) по своей природе продуктом (мужчина-переводчик, женщина-иллюстратор, мужчина – художественный редактор), не «подменяет» (в значении Тынянова), не misinterprets (в значении Х. Блума) и не mutilates (в значении Набокова) оригинал, но «дорисовывает» и апроприирует ribald classic Пушкина, включая его в эстетический, визуальный и идеологический контекст стильного американского мужского журнала, достигшего в 1975 году пика популярности и, соответственно, коммерческого