В 1920–1930‑е годы писатель был деятельным участником московского Пушкинского кружка, в состав которого входили М. А. Цявловский, В. В. Вересаев, Г. И. Чулков, Ю. Н. Верховский, Л. П. Гроссман, В. В. Лужский и Л. М. Леонидов[324]. Члены этого полурелигиозного сообщества толкователей Пушкина собирались в квартире писателя в Еропкинском переулке в Москве, чтобы «вместе читать „темные места“» в его творчестве[325]. По свидетельству Гроссмана, Новиков
возглавлял то «талмудическое» теченье в чтенье Пушкина, которое намеренно создает трудности и воздвигает вопросы для возбуждения контроверз и созданья сложных экзегез. Такой подход создавал подчас забавные шутливые эффекты, но мог приводить и к довольно серьезным выводам и наблюденьям[326].
Привлекшая наше внимание литературная гипотеза Новикова несомненно относится к такого рода герменевтическим парадоксам, вносившим «оживленье и некоторый налет веселости в споры» жрецов-пушкинистов[327]. Наступившие времена, однако, не располагали к вольным истолкованиям, скрывавшим под флером идеологически выдержанного пушкиноведения религиозно-мистические и философские поиски начала XX века.
Телеграмма Сталина. Копия из газеты «Правда» от 5 марта 1943 года
В этой связи нельзя не отдать должное интерпретаторской фантазии и смелости Новикова, представившего двусмысленную религиозно-эротическую концепцию пушкинского творчества в советском журнале 1943 года, а также в основанном на романе цикле лекций (платных творческих вечеров) о Пушкине, прочитанном им в 194‑ю годовщину смерти поэта в городке Каменск-Уральский в том же году. Между тем, как мы полагаем, здесь имеет смысл говорить не только о смелости писателя, но и о неожиданном (сугубо внешнем) резонансе его центральной мариальной темы с современной историко-политической ситуацией. Летом 1943 года, в канун наступления и освобождения «матери городов русских» Красной армией, «киевский эпизод» из пушкинской биографии получал особое – национально окрашенное – звучание. Действительно, следом за публикацией романа Новикова в «Новом мире» шло стихотворение Веры Потаповой «Тиха украинская ночь», описывающее ночной Киев времен оккупации:
Украинская ночь тиха,
Луна – как яблоко на ветке.
Рванулся стон из контрразведки
И сразу смолк… Стена глуха.
<…>
Тиха украинская ночь,
Над Киевом не меркнут звезды,
Но кажется железным воздух.
Дышать становится невмочь…
Тиха украинская ночь[328].
Наконец, именно в это время обозначился коренной перелом государственной политики Сталина в отношении к православной церкви. Новиков, конечно, не мог знать о готовящейся в начале сентября встрече диктатора с тремя митрополитами (включая Киевского) накануне созыва первого после 1918 года Архиерейского собора, завершившегося избранием патриарха по согласованию с органами внутренней безопасности. Но общее изменение идеологического климата писатель, видимо, хорошо чувствовал (заметим, что в военные годы ходили слухи о тайной религиозности Сталина и даже о том, что его исповедовал митрополит Киевский и Галицкий Николай, автор акафиста Богородице).
Иными словами, видение Пушкина в киевской Софии, придуманное бывшим символистом Новиковым, парадоксальным образом вписывается в официозный национально-патриотический сценарий того времени (освобождение Киева и возвращение к русским духовным истокам). Конечно, модернистский эротизм этого видения был более чем сомнителен с точки зрения соцреалистической эстетики, но эту явную девиацию (прошу прощения за каламбур) искупали (или камуфлировали) жанр историко-биографического романа о национальном поэте, а также бурная общественная активность и патриотический настрой самого автора. Так, свой стотысячный гонорар за книгу и лекции он передал на строительство боевого истребителя «Александр Пушкин», за что получил благодарность за заботу о воздушных силах Красной армии от самого Сталина, напечатанную в «Правде»[329].
Причудливы пути «Гавриилиады».
Эпилог
Нам остается только заметить, что впоследствии (и по разным причинам) версию «киевско-софийского» происхождения замысла пушкинской поэмы подхватили некоторые советские и постсоветские пушкинисты и киевские краеведы. Леонид Хинкулов в «Литературных прогулках по Киеву», напечатанных в органе Правления Союза писателей Украины «Радуга» (№ 10. 1967. C. 37), заявляет (без отсылки к роману Новикова), что замысел «гениальной „Гавриилиады“, этого гимна земной любви и торжеству человеческой свободы личности» родился в стенах киевского собора. То же пишет и автор фотопутеводителя «Киев: что? где? как?» (1988. С. 335)[330].
Более развернутую картину (опять же без указания на источник) дает исследовательница Ирина Плотникова:
Посетил Пушкин и Софию Киевскую. Можно лишь догадываться об ошеломлении чуткой души в дивном Софийском соборе. Именно там у него возник замысел поэмы «Гаврилиада», написанной в 1821 году[331].
Пространное описание киевского чуда предложил в своем эссе известный литератор Арнольд Гессен:
Замысел «Гавриилиады» родился у Пушкина в Киеве, куда он прибыл в феврале 1821 года с Давыдовыми из Каменки.
Древняя Киевская Русь, Владимиры и Изяславы совершенно овладели воображением поэта. Десять дней он наслаждался этой стариной и накануне отъезда посетил знаменитый Софийский собор…
Взор его невольно остановился на превосходных изображениях архангела Гавриила и девы Марии (библейская притча о благовещении повествует, как известно, что Гавриил был послан сообщить деве Марии божью волю – что у нее будет сын). Пушкин с любопытством и вниманием рассматривал их. Атеист в душе, он издевался над легендой о беспорочном зачатии девы Марии, и здесь у него родился – а позже, в Кишиневе, был осуществлен – замысел «Гавриилиады»[332].
Наконец, относительно недавно киевская гипотеза Новикова преломилась в сверхкурьезном сочинении инженера, изобретателя и писателя-парапушкиниста Бориса Веробьяна (1936–2017). У графоманских брошюр последнего о творчестве Пушкина, написанных в сотрудничестве с неизвестными нам «литературоведами и историками» МГУ в 2000–2010‑е годы, есть две общие черты: (1) они представляют собой почти дословные (с маленькими вкраплениями) выписки из книг Новикова и еще нескольких биографов Пушкина и (2) эти выписки зарифмованы в форме балаганного райка. Приведем пример киевского эпизода из книги Веробьяна «Пушкин Александр Сергеевич: Бессарабско-крымский изгнанник. Михайловский узник» (2011):
Вид на Киев открылся перед путниками на заре и поэта восхитил…
И, как было условлено, дом Раевских у себя Пушкина приютил…
<…> И Киев – мать городов русских, известный с 860 года, поэт обозревал
Вовсе не в одиночестве… Его всюду Николай Раевский сопровождал.
Друг Пушкина хорошо знал русскую старину и не без гордости сам
Водил поэта по заповедным и древним киевским местам…
Пушкин и в Киевско-Печорской лавре, основанной в IX веке, побывал,
Он и Софийский собор, который украшен мозаиками и фресками, увидал.
Народу было немного. И Николай поэта к саркофагу подводил.
И, конечно, в эти дни поэт и могилу князя Аскольда посетил…[333]
Зарифмовал Веробьян и рассуждения Новикова о «Гавриилиаде», инкрустировав в последние текст самой поэмы! Не можем удержаться от искушения процитировать небольшой фрагмент из этого по-своему уникального перепева[334]:
Ни одно письмо, ни один автограф по прошествии лет
На судьбу этой едва ли неразделенной страсти не проливают свет…
Лишь творения поэта убеждают нас, кажется, пусть и не очень броско
В продолжительности его любви к Марии Раевской-Волконской.
<…> В 552 грациозных и шаловливых строках, легких и броских,
Он не имеет цели критиковать христианство с позиций философских.
<…> И на глазах у Марии за обладание ею «дивный бой»
Сатана с архангелом Гавриилом затеяли между собой…
Бились они жестоко… Но, в критический момент, Гавриил
«Впился» сатане в интимный орган, которым тот грешил…
<…> Бог и не подозревает об интимной связи Марии с послом.
А та «в своем углу покоилась на смятой простыне притом».
<…> И исполнив прихоть «голубь торжествует»,
В жару любви трепещет и воркует…
Пересказ поэмы завершается следующим оперенным рифмами лирическим заключением:
И заслуживает внимания в завершение темы
Эпилог яркой, но скандально-одиозной поэмы…
С горестной иронией эпилог этот воспринимает
Тот, кто печальную судьбу самого поэта знает…
Так созданная (вышитая по канве канонических произведений) постсимволистом Новиковым смелая и нескромная литературно-психоаналитическая гипотеза получила фиктивную локализацию и зажила своей жизнью как часть киевского текста (термин Инны Булкиной