[335]) и пушкинского мифа русской литературы. Между тем при всей своей исторической недостоверности и анахроничности эта творческая гипотеза представляется нам интеллектуально стимулирующей, указывающей не только на прячущуюся под маской пушкинизма символистскую концепцию искусства как непорочного зачатия, но и на глубинные особенности пушкинского эротического воображения, по-своему «предвещающего» произведения романтика Лермонтова, мистика Владимира Соловьева, символистов Блока и Михаила Врубеля, а также, возможно, еще одного киевлянина, написавшего роман о гениальном писателе-историке, его самоотверженной возлюбленной и дьяволе-посреднике, являющемся частью той силы, что вечно хочет зла и вечно вещает о благе[336].
Иначе говоря, гипотеза Новикова выводит пушкинскую «Гавриилиаду» за рамки французского элегантного либертинажа и представляет ее (post factum) как формообразующую часть русской мариально-демонической традиции XIX–XX веков. Если бы молодой бешкетник, посетивший «мать городов русских» зимой 1821 года, догадался (и смог бы) заглянуть за скрывавший древнее киевское чудо иконостас, то он, возможно, увидел и почувствовал бы что-то похожее на то, что описал «за него» писатель Новиков. В конце концов, перифразируя Блейка, и сатана в пушкинской теодицее принадлежит к партии Марии.
Царская милость и советская пакостьДело о «Гавриилиаде» и процесс А. Синявского и Ю. Даниэля[337]
В широком смысле пушкинская дорога воплощает подвижность, неуловимость искусства, склонного к перемещениям и поэтому не придерживающегося твердых правил насчет того, куда и зачем идти. Сегодня к вам, завтра к нам. Искусство гуляет.
…Вот шалости какие!
Один, два, три! – как это им не лень?
Могу сказать, перенесла тревогу:
Досталась я в один и тот же день
Лукавому, архангелу и богу.
И еще о «Гавриилиаде» и ее отголосках. В истории литературы споры о происхождении и подлинности сенсационных автографов часто приобретают острое политическое звучание и вовлекают в свою орбиту не только авторов, журналистов и литературных экспертов, но и различные властные и общественные институты. В настоящей статье мы обратимся к неожиданному и весьма широкому резонансу, который произвела публикация в советской прессе заметки об одном из сомнительных, но важных для пушкинской биографии документов. В центре нашего внимания будет «аллюзионный капитал» влиятельной идеологемы великодушной милости государя, прощающего признавшегося в юношеской проделке поэта.
Пушкинистская «бомба»
12 февраля 1966 года в «Комсомольской правде» вышла статья собственного корреспондента газеты С. Феклистова об идентификации «уникальнейшей» находки: письма Пушкина с признанием Николаю I в авторстве «Гавриилиады». Статья, начинавшаяся с редакторской преамбулы «У пушкинистов взорвалась „бомба“», была озаглавлена «Письмо писал Пушкин!» и включала в себя пересказ состоявшегося на заседании московского Клуба любителей книги доклада «известного в нашей стране литературоведа» В. П. Гурьянова об аутентичности следующего письма:
Будучи вопрошаем правительством, я не посчитал себя обязанным признаться в шалости, столь же постыдной, как и преступной. Но теперь, вопрошаемый прямо от лица моего Государя, объявляю, что «Гавриилиада» сочинена мною в 1818 году. Повергаю себя милосердию и великодушию царскому.
Есть Вашего императорского величества верноподданный
Александр Пушкин.
2 октября 1828 года, Санкт-Петербург.
Это письмо, как сообщалось в статье, было обнаружено в архиве Голицыных и Бахметьевых в начале 1950‑х годов студентом историко-архивного института Васиным, который передал его видной пушкинистке Т. Г. Цявловской, выразившей «твердую уверенность в подлинности документа». С пушкинисткой не согласился Б. В. Томашевский, и споры об этом письме продолжались много лет. Доклад Гурьянова, по Феклистову, разрешил проблему окончательно в пользу Пушкина. Статья завершалась указанием, что этот доклад будет очень скоро опубликован. В ней особо подчеркивалось, что после признания поэта в авторстве крамольной поэмы царь его великодушно простил и дело было закрыто:
Когда комиссия вызвала Пушкина на очередной допрос и сообщила ему, что царь лично просит сказать правду, то, как пишет в протоколе один из членов комиссии, Пушкин задумался, а потом попросил перо и бумагу, что-то написал царю, упаковал в конверт и вручил графу Толстому. Тот передал письмо императору. Через некоторое время на запросы членов комиссии, как быть с этим делом дальше, вызывать ли Пушкина еще на допросы, Николай I наложил краткую, характерную для него резолюцию: «Мне это дело подробно известно и совершенно кончено».
Дело продолжается
«Развязная и крикливая» статья в «Комсомолке» вызвала возмущение известного пушкиниста, заведующего Рукописным отделом ИРЛИ Н. В. Измайлова, написавшего 21 февраля 1966 года письмо Т. Г. Цявловской приблизительно такого содержания (мой пересказ): что за чушь? кто такие эти Феклистов и Васин? кто такой В. П. Гурьянов – не кинорежиссер ли Валерий Гурьянов (был такой документалист)? почему «бомба» оказалась такого замедленного действия и разорвалась спустя пятнадцать лет после «находки»; надеюсь, что Вы, Т. Г., согласны, что это подделка. Приведу заключение Измайлова:
никакой речи о подлинности письма – даже о том, что этот текст скопирован с подлинного текста Пушкина – быть не может. Это – подделка. Кем и когда она сделана – вопрос другой и небезынтересный. Не тот же ли Васин сделал ее, думая «прославиться», а потом, когда увидел, что письмо вызывает сомнения и просто отрицание – ушел в сторону? Это полезно было бы выяснить[340].
К этой публикации (названной фельетоном) Измайлов возвращается и в более позднем письме к Цявловской от 23 октября 1968 года:
Что же касается Бахметева, который, будто бы, то ли переписал (или скалькировал) подлинное письмо, полученное им от П. А. Толстого, то ли является автором подделки, – то это совершенный вздор, придуманный, кажется, экспертами-криминалистами (как мог Толстой подарить своему зятю, ушедшему уже со службы при нем и поселившемуся в Москве, письмо Пушкина к царю – т. е. документ государственной важности. Я лично уверен, что Николай, прочитав письмо, его уничтожил). И почему сейчас вновь возник этот вопрос и вопрос о Бахметеве? Не потому ли, что (как писала мне недавно одна быв. сотрудница Пушкинского Дома, П. Г. Ширяева) теперь некая Надежда Николаевна Озерова разбирает архив Бахметева-Толстого (?) в ГИАМО и заинтересовалась окружением Пушкина и делом о «Гавриилиаде»? Не знаете ли Вы об этом?
В заключение Измайлов просит свою корреспондентку ответить на четыре вопроса:
(1) Где находится теперь это пресловутое «письмо Пушкина»?
(2) Кто такой этот В. Гурьянов, на которого ссылается «Комсомольская правда», где он, писал ли что-нибудь о «письме»?
(3) Известно ли, где находится и что делает студент Васин, «нашедший» это письмо в 1961 [sic!] году?
(4) Что Вы сами думаете теперь по этому вопросу? Вы пишете, что это «по-видимому копия руки А. Н. Бахметева»? Но подложность «документа» доказывается не только почерком, но и стилем и содержанием письма, явно (и неумело) подделанными. Вот, кажется, и все.
Наконец, в книге «Очерки творчества Пушкина» (1975) Измайлов безоговорочно утверждает, что «„документ“, найденный в 1951 г. в одном из московских архивов и давший повод к противоречивым суждениям», представляет собой «фальсифицированное письмо Пушкина к Николаю I»: «Происхождение и смысл этой фальшивки не выяснены»[341].
Критические вопросы и замечания Измайлова не повлияли на Цявловскую, оставшуюся горячей защитницей подлинности бахметьевской (бахметевской) копии с реального пушкинского письма[342].
Старый спор
Надо сказать, что история признательного письма Пушкина к императору очень старая. Она восходит к самому началу XX века, к заявлениям Валерия Брюсова и Николая Лернера о том, что это якобы уничтоженное по повелению императора письмо сохранилось. В 1902 году Лернер объявил миру, что «по довольном молчании и размышлении» поэт «написал Государю то письмо», в котором сознался, «что показал комиссии неправду, и вручил свою судьбу великодушию Государя», и «не ошибся: Царь не изменил своего уважения и расположения к нему», ибо «Гавриилиада» была шалостью юного пера «гениальнейшего» поэта, «великого и прекрасного даже в „шалостях“»[343]. В 1910–1920‑е годы Лернер прозрачно намекал, что у него хранится автограф этого чистосердечного признания Пушкина, и рассказывал авантюрно-детективные истории о том, как он к нему попал и где хранится (якобы в сейфе константинопольского банка). Правда, незадолго до смерти Лернер признался директору московского Государственного литературного музея В. Д. Бонч-Бруевичу, что никакого автографа письма у него нет:
Меня не однажды спрашивали об этом письме: думали, что я читал и даже таю его. Если бы оно у меня было, то я давно уж опубликовал бы его. Да и что я стал бы с ним делать? Не с кашей же съел бы его. О содержании же письма легко можно судить по самому ходу событий