Вероятно, «дело Гавриилиады» для Эйдельмана было своего рода аллегорическим уроком властителям и поэтам. По свидетельству А. Л. Осповата, любезно предоставленному в ответ на наш запрос, в 1966 году Эйдельман несколько раз с увлечением говорил с ним о находке 1951 года, прекрасно зная об участии Осповата в политических акциях накануне и сразу после процесса. В то же время, замечает Александр Львович, прямо «в разговорах о деле Синявского – Даниэля мы не касались письма Пушкина 1828 года».
Вообще, глубокая вовлеченность Эйдельмана в историю этого автографа на протяжении нескольких десятилетий удивительна и, осмелимся сказать, несколько подозрительна. Обратим в этой связи внимание на явный интерес историка к проблеме мистификации. Так, в том же 1966 году Эйдельман занес в дневник рассуждение о сенсационной подделке поэмы Н. А. Некрасова «Светочи», некогда опубликованной в главной советской газете:
шумная публикация в «Правде» 17–19/IV 1929 г. – «Находка в Иваново–вознесенской типографии». Критик Ефремин (позже погиб в лагере) лютовал: кто против – враг. (Д. Бедный т. XIV 1930 г.) Один Рейсер возражал. А меж тем экспертиза показала, что чернила советского изготовления etc. Спустили на тормозах. А написал эту поэму А. Каменский, мечтавший удружить власти (и Бедному: тот нажил денег; есть отдельное, массовое издание), чтобы уехать. Однако Каменский был арестован и расстрелян[372].
Показательно, что в тексте этой громкой мистификации (обсуждавшейся в сталинской прессе как «новонайденное» произведение поэта) особое место занимали стихи о Николае I (его троне и прозвище «Николай Палкин», явно заимствованном мистификатором из известного трактата Льва Николаевича Толстого): по словам героя поэмы Волконского, на имени царя «Палкина кличка осталась // Страшным и черным клеймом»[373]. Старая газетная подделка, связанная с николаевской темой, могла послужить импульсом для необычного политического маскарада, в котором царь-пугало оказался человечнее современных властителей.
Натан был великий мастер мистификаций и розыгрышей, – заметил в ответ на наш вопрос А. Л. Осповат, – но только в дружеском кругу; не помню ни одного случая, чтобы это умение имело политический оттенок. Другое дело, что в «Лунине» (я когда-то писал об этом в «России/Russia») изложение мыслей протагониста о законном статусе «оппозиции Его Величеству» (на британский манер) носило аллюзионный характер[374].
Не вышла ли эта «домашняя» страсть историка за пределы дружеского круга под влиянием экстраординарных политических обстоятельств зимы 1965 – весны 1966 годов?
Заметим, что еще в 1965 году Эйдельман напечатал под псевдонимом Н. Натанов научно-популярную книжку «Путешествие в страну летописей» о «загадках добрых, старых книг» или, как говорится в современной аннотации, «о счастливых и неудачных приключениях их искателей»[375]. По воспоминаниям Осповата, 18 декабря 1965 года в печать была сдана книга Эйдельмана «Тайные корреспонденты „Полярной звезды“»,
и до 20 апреля 1966 года, когда она была подписана в набор, вокруг ее названия в издательских кулуарах шелестели толки, а в дружеском кругу – разного свойства остроты (что отразилось в инскрипте, датированном 8 октября: «…от явного корреспондента…»).
Напомним, что публикация книги Эйдельмана совпала по времени с упоминавшимся выше торжественным перезахоронением герценовского друга Н. П. Огарева, которое проницательный антикоммунист Лабедзь назвал символически циничным актом и связал с писательским процессом и аллюзионной, по его мнению, статьей в «Комсомолке». «Когда гроб покинул гринвичское кладбище, – писал Лабедзь, – советский посланник в Англии объявил, что „Огарева встретят как героя в России – России, освобожденной, как он мечтал, от царского гнета“» (Daily Mail, 25 февраля). Лабедзь также упоминает речь Алексея Суркова в день перезахоронения Огарева 2 марта 1966 года, в которой цитировались слова поэта из стихотворения «Свобода» (опубликованного в 1858 году в «Полярной звезде»): «Всю жизнь мне всё снова, и снова, и снова / Звучало одно неизменное слово: / Свобода! Свобода!» (у Лабедзя: „All through my life, again and again and again, / One unalterable word reverberated – / Freedom! Freedom!“). В интерпретации английского борца с коммунистической идеологией этот гимн свободному слову в России после расправы над Синявским и Даниэлем звучал как приговор над приговором. В самом деле, достаточно вспомнить его финал:
А если б пришлось умереть на чужбине,
Умру я с надеждой и верою ныне;
Но в миг передсмертный – в спокойной кручине
Не дай мне остынуть без звука святого:
Товарищ, шепни мне последнее слово:
Свобода! Свобода![376]
В западной прессе (и, несомненно, в интеллигентских разговорах внутри СССР) огаревский и современный сюжеты тесно связывались. Так, нью-йоркское «Новое русское слово» поместило на одной странице краткий отчет об упоминавшемся выше выступлении тов. Смирнова по поводу критики советского руководства коммунистами Голланом и Арагоном («по словам Смирнова, оба иностранца получили неправильные сведения относительно процесса») и ехидную заметку о перезахоронении урны с прахом Огарева на Новодевичьем кладбище:
Из публикаций в советской прессе создается впечатление, что живи Огарев сейчас, он несомненно был бы, по крайней мере, председателем союза писателей РСФСР и одним из главных авторов декларации с выражением благодарности советскому правительству за гуманный приговор, вынесенный Синявскому и Даниэлю («Слухи и факты»)[377].
Острая аллюзионность книги Эйдельмана о корреспондентах «Полярной звезды» в контексте писательского процесса была совершенно очевидной. Вспомним, что эта книга о свободной (нелегальной) печати открывалась двумя эпиграфами из Герцена, наполнявшимися для читателей вполне актуальным содержанием:
Везде, во всем, всегда быть со стороны воли – против насилия, со стороны разума – против предрассудков, со стороны науки – против изуверства, со стороны развивающихся народов – против отстающих правительств. <…>
Я убежден, что на тех революционных путях, какими мы шли до сих пор, можно лишь ускорить полное торжество деспотизма. Я нигде не вижу свободных людей, и я кричу: стой! – начнем с того, чтобы освободить самих себя…[378]
В качестве эпиграфов к главам своей книги Эйдельман использовал и стихи Огарева. Аллюзия на современный политический самиздат (новый этап в истории русской нелегальной прессы) отчетливо слышится в заключении к монографии:
Автору этой книги кажется, что поиски корреспондентов «Полярной звезды», «Колокола» и других Вольных изданий – это один из самых перспективных, многообещающих путей для историка 50–60‑х годов XIX в. Ведь за каждой анонимной корреспонденцией, напечатанной Герценом и Огаревым, скрывается эпизод, страница, а может быть, и целый непрочитанный том истории освободительного движения. Выявление людей, чьи статьи и корреспонденции появлялись в «Полярной звезде» и «Колоколе», позволит нам лучше понять замыслы, идеалы и действия Герцена и Огарева. Их идеи послужили уже нескольким поколениям и продолжают оставаться драгоценной, далеко еще не исчерпанной сокровищницей и для нас, и для будущего[379].
Соблазнительно предположить, что сам Эйдельман попробовал выступить в роли одного из таких «тайных корреспондентов». В письме к нам А. Л. Осповат заметил, что во время процесса над Даниэлем и Синявским историк, «не терявший социальной активности», «захаживал»
в ЦДЛ, хотя, не будучи еще членом СП (каковым стал только в 1971 г. после «Лунина»), вряд ли имел какой-то вес в делах Клуба любителей книги. Кстати, весьма сомнительно, чтобы для открытия этого Клуба был выбран доклад Гурьянова – фигуры маловажной или попросту неизвестной.
Это очень любопытное замечание, открывающее простор для исследовательской фантазии (неприемлемой в академических изданиях, вроде ПИМ, но, как мы надеемся, допустимой на страницах литературно-художественного и общественно-политического журнала). Уж не был ли нигде не задокументированный «доклад Гурьянова», пересказанный фиктивным, судя по всему, корреспондентом «Комсомолки» С. Феклистовым («подслушанный», по Цявловской, в букинистическом магазине!), идеологической «шалостью» историка и каких-то его единомышленников из либеральных журналистов этой газеты[380], осторожно патронируемых главным редактором?
В любом случае «параллельная» публикация официального сообщения об осуждении советских писателей-«святотатцев» и статьи о признании Пушкина в авторстве кощунственной поэмы и великодушной реакции на это признание царя представляется нам не случайным совпадением, а результатом тайно скоординированной и санкционированной свыше акции, действительно произведшей, благодаря бдительности московского корреспондента Daily World, эффект разорвавшейся бомбы, но только не в научном, а в международно-политическом контексте. В конце концов, в советской журналистике ничего было нельзя, но все было возможно.
Фальшивый песнопевецИстория одной поэтической ошибки Пушкина[381]
Демьян, ты мнишь себя уже
Почти советским Беранже.