Как видим, в царствование Николая I в России сформировалась целая традиция (субжанр) патриотических (серьезных, шуточных, издевательских) перепевов стихотворения мнимого Беранже, у хронологических истоков которой, по всей видимости, находится «солдатская песня» Пушкина, первым заменившего историческую меланхолию оригинала бравурными куплетами в честь героических командиров и российских побед. (Показательно, что в опубликованной М. А. Щербининым тетради П. П. Каверина конца 1820 – начала 1830‑х годов были записаны и французская песня о капитане, и пушкинская пародия, и «Воспоминание воина» Максимова; очевидно, что единство жанра хорошо осознавалось товарищем Пушкина). На сюжетно-стилистическом уровне к этой литературной традиции (но с иной метрической схемой) примыкает и «простонародная» батальная баллада большого поклонника французского поэта М. Ю. Лермонтова «Бородино» (1837), воспроизводящая ключевые формулы песни мнимого Беранже, пропущенные, как в версиях Пушкина и Максимова, сквозь сознание (язык) старого солдата-ветерана:
«Скажи-ка, дядя, ведь не даром
Москва, спаленная пожаром,
Французу отдана?
Ведь были ж схватки боевые?
Да, говорят, еще какие!
Не даром помнит вся Россия
Про день Бородина!»
<…> Изведал враг в тот день немало,
Что значит русский бой удалый,
Наш рукопашный бой!..
Земля тряслась – как наши груди,
Смешались в кучу кони, люди,
И залпы тысячи орудий
Слились в протяжный вой…[456]
Как проницательно заметил К. В. Душенко, образ лермонтовского «дяди» можно считать «частичным аналогом образа гроньяра» – солдата-ворчуна из наполеоновского мифа французской литературы. Такое сходство, по мнению исследователя, становится еще заметнее, «если вспомнить, что в „ворчании“ дяди („Богатыри – не вы!“) нередко усматривали аллюзию на уход с исторической сцены поколения декабристов»[457]. Уточним, что не только (или не столько) декабристов, но всего поколения героев наполеоновских войн, оплакиваемых в песнях Беранже и Дебро.
Новый импульс национально-политическим переделкам песни псевдо-Беранже в стиле à la russe дала Восточная (Крымская) война 1853–1856 годов, вернувшая к жизни образ хвастливого французского интервента и воспоминания о былой русской славе, предлагавшие, как точно заметила Ольга Майорова, «одну из возможностей утвердить статус России как первостепенной европейской державы»[458]. В 1854 году в «Москвитянине» появляется стихотворение давно забывшего о своем былом либерализме П. А. Вяземского «Не помните?» (с французским эпиграфом из песни о наполеоновском капитане), написанное в Карлсруэ и служащее ярким примером свойственного некоторым русским (и не только русским) поэтам умения жонглировать историческими шапками под барабанное биение себя в грудь пятистопными ямбами:
У вас, господ из шайки Бонапарта,
Набегами тревожившей весь свет,
У вас своя история и карта,
Где черных дней, где темных точек нет.
Свой ряд имян пустили вы в огласку,
Ведете счет одним удачным дням;
А там, где мы путем вам дали таску,
Не помните? – так мы ж напомним вам. <…>[459]
Обращение Вяземского к старому мотиву было ответом на новую волну бонапартизма во Франции, где песня о капитане опять вошла в моду и распевалась на новый лад в связи с войной в России[460]. В конце жизни знаток, хранитель и популяризатор французской песенной традиции Вяземский обвинил Беранже в поэтическом воскрешении Наполеона:
Да, песней тех не будь, да, Беранже не пой —
И ваш Наполеон, отшедший на покой,
Остался б на скале и после смерти узник;
Не вспомнили б о нем ни маршалы, ни блузник.
Но ловкой выходкой удачного певца
Французские умы, французские сердца,
Под обаянием и магнетизмом песни,
Давно умершему сказали: «Ты, воскресни!»
И ожил их мертвец, воскрес Наполеон
Забегая (далеко) вперед, укажем, что эхо мемориально-фамильярно-компенсаторской песни о капитане, абсорбирующей сентиментально-элегическую по происхождению формулу-эмотив «скажи, [солдат,] ты помнишь?»[462], слышится во многих стихотворных дружеских посланиях-песнях о войнах и военных конфликтах XX–XXI веков – от «Ты помнишь, товарищ, как вместе сражались, / Как нас обнимала гроза?» (Михаил Светлов) и «Ты помнишь, Алеша, дороги Смоленщины» (Константин Симонов) до (пост)советской элегической военной поэзии на темы «никогда не забудем», «нас предали» или «можем повторить»:
Скажи, солдат – в победу верил,
Когда в болотах погибал?
Когда верстами землю мерил
И до столицы отступал?
<…> А помнишь, как заградотряды,
С улыбкой пьяной сытых рож,
Стреляли в спину из засады?
Ты знал, солдат, что доживешь?..
Ты помнишь, майор,
Как ходили в атаку,
Как кричал ДШК над проклятой горой?
Как к вертушкам несли
В плащ-палатке мы нашего брата?
Как мечтали с тобой
Поскорее вернуться домой?
Скажи, солдат, нормально тебе спится?
Не мучают кошмары по ночам?
Тобой убитый враг тебе не снится?
Не вздрагиваешь ли по мелочам?
Скажи, ты помнишь, мой браток,
Берлин, тобою взятый.
Характерную вариацию восходящей к мнимому Беранже и популяризированной в солдатских песенниках XIX – начала XX века темы представляет собой ученическое стихотворение Дмитрия Гиряева «Ты помнишь? (Беседа двух старых фронтовиков Ивана Никифровича Попова и Григория Даниловича Калмыкова, моих земляков из с. Желанного)» (1990), которые мы приводим ниже:
– Ты помнишь Козельск? Марш-бросок под Смоленском?
Наш пеший поход на рубеж огневой?
Тогда мы в строю в направлении энском
Без сна, прямо с ходу на смертный шли бой.
<…> С тех пор пролетело почти полстолетья!
О, сколько в судьбе было бед, передряг!?
Но, милый мой друг, пока жив я на свете,
Мне век не забыть тот смоленский овраг,
О поле ржаное, колючие сетки,
Разрывы снарядов и посвисты пуль,
Где в первом бою нам досталось «пометки»,
Где вражий свинец нас с тобой саданул.
Так выпьем, Иван! В честь такой светлой встречи,
В честь памяти нашей тех огненных лет!
Пусть внуки не ведают звон грозной сечи.
Пусть здравствует мир! Нет войне! Нет, нет, нет![467]
В заключение экскурса в историю русской военной песни на мотив фальшивого Беранже вспомним радикальное переосмысление (деконструкцию) традиционного элегического монолога застрявшего в прошлом капитана в замечательной песне «русского Беранже» XX века Владимира Высоцкого «Случай в ресторане» (1967):
– Ну так что же, – сказал, захмелев, капитан, —
Водку пьешь ты красиво, однако,
А видал ты вблизи пулемет или танк?
А ходил ли ты, скажем, в атаку?
В сорок третьем под Курском я был старшиной,
За моею спиною – такое!
Много всякого, брат, за моею спиной,
Чтоб жилось тебе, парень, спокойно!
Он ругался и пил, он спросил про отца.
Он кричал, тупо глядя на блюдо:
– Я всю жизнь отдал за тебя, подлеца,
А ты жизнь прожигаешь, паскуда!
А винтовку тебе, a послать тебя в бой?!
А ты водку тут хлещешь со мною! —
Я сидел, как в окопе под Курской дугой,
Там, где был капитан старшиною.
Он все больше хмелел. Я за ним по пятам.
Только в самом конце разговора
Я обидел его, я сказал: – Капитан!
Никогда ты не будешь майором![468]
Les Lanciers Cosaques
Вернемся к «Рефутации» Пушкина. Совершенно очевидно, что ее автор не перепутал сочинителя военно-ностальгической песни о капитане, не был обманут лукавым мистификатором вроде Мериме и сам не мистифицировал публику, а, ориентируясь, как многие его современники, на брюссельское издание, счел это популярное стихотворение политическим манифестом нелюбимого им поэта и образцом новой французской национально-демократической песни. Но зачем он решил его опровергать с помощью снижающей (унижающей) пародии под маской грубого солдата-патриота? (Заметим, что в ноябре 1827 года отношения имперской России и королевской Франции были прекрасными – только что вместе с англичанами союзники разгромили турецкий флот в Наваринской бухте.)
Александр Гаврилов в числе возможных причин указывает на резкое неприятие Пушкиным бонапартизма, угрожавшего политической стабильности Европы