Молвить правду-матку, а французы – сущая саранча. На Итальянские поля возлетела, да все поела; Немецкие достались не за денежку; Швейцарские мало пощипала; Голландские сожрала; с Прусских скоро улетела; от Польских не скоро отстала: а Русские так полюбила, что зимовать осталась… – Что с фиглярами прикажешь делать? – Корсиканец сам с ноготок, а борода с локоток. Куда конь с копытом, туда и рак с клешней. <…> Всех бы их ботажьем. Он бы лучше пурганца выжал – не потребного морсу. – Нет, Бонапарт! – Не смей к нам ни ногой; а то по прежнему примут хорошо в гости, да проводят по старому малый Ярославец с Красным. Сколько вору не воровать, а кнута не миновать.
Бывало, как мы с Суворовым пригрянем в штыки колонной, так искры посыплятся, а Улиты-та как немазанные колеса заскрыпят. – Ура! Вперед! Ступай! Не робей! а конница-та тро-тото-трото и примут живодеров в руки. – Вспомнишь, так сердце заноет. – Память тебе Требио; не Карфагенцам четы. Русские отдули потомков та Галлов. А им все неймется! – <…> Они не христиане, не бусурмане, не раскольники, не поклоняются идолам, а их Зевес – Наполеон. <…> Нашим старухам придется в потомстве назвать его кащеем бессмертным или Змеем Горынычем или какою-нибудь Гидрою Лернскою; – Кутузова сильным богатырем, а Москву замком. Чего от того ждать путного, который и образины не перекрестит. У них ум за разум зашел. Все как пузыри надулись, а после как лопнут, то так присядут, что ну, пади! Худо казаки попотчевали нагайками[494].
Этот состоящий из простонародно-благонамеренных штампов текст, похожий по приему на знаменитого «Старика Ромуальдыча» И. Ильфа и Е. Петрова, Я. К. Грот атрибутировал лицеисту М. Яковлеву (автограф был написан его рукой), но допустил, что сочинить его мог Дельвиг, который пользовался потом псевдонимом «Русский». Интересно, что исследователи Пушкина, даже из одного круга, принципиально расходятся в интерпретации этого сочинения. Ю. Н. Тынянов в статье о Кюхельбекере и в романе «Пушкин» утверждал, вослед за Гротом, что оно является благонамеренной ученической стилизацией «под Ростопчина»[495]. Б. М. Эйхенбаум и Б. В. Томашевский, в свою очередь, видели в нем едкую пародию на ура-патриотическую прозу, эмблемой которой был ростопчинский Сила Богатырев[496]. К этой точке зрения присоединился потом и Н. Я. Эйдельман:
Патриотический порыв, ненависть к Бонапарту – хорошо! Но в некоторых столичных журналах появляются уж такие призывы (в основном исходящие от людей, уехавших от огня, в свои приволжские и другие владения), что тринадцатилетних лицеистов неудержимо тянет к пародии[497].
Мы полагаем, что в лицейском кругу «Рефутация г-на Беранжера», написанная, как мы знаем, еще осенью 1827 года, воспринималась именно как пародическая имитация «истинно русской» песни на французскую мелодию, но из этой имитации явно торчали литературные уши Пушкина – едва ли старый патриотически настроенный простолюдин использовал бы обращение к «фальшивому песнопевцу». Материалом для языковой маски ее героя являются, как и в случае с монологом Силы Силыча Усердова, разнородные патриотических клише времен суворовских кампаний («наш старик» – традиционное обращение солдат к полководцу в анекдотах о последнем[498]) и Отечественной войны – инвективы Г. Р. Державина против «буйного и нечестивого» корсиканца Наполеона «с буйственными и развратными скопищами»[499], ростопчинские «афишки», «солдатские песни» на тему 1812 года, хвастливые истории о похождениях русских в Париже (вроде воспоминаний Федора Глинки о парижских красотках, предпочитавших российских «варваров» галантным французам), а также залихватские стихотворные и прозаические подписи к популярным лубочным иллюстрациям времен Отечественной войны, переиначивавшим французские карикатуры на стереотипных русских мужиков-медведей и диких казаков-свечкоедов.
Так, по точному наблюдению Н. И. Михайловой, стих о Наполеоне, который «как бубен гол и лыс», напоминает о листе Ивана Теребенева «Русская баня», где французского императора «парят и бреют русские солдаты»[500]. Михайлова также обратила внимание на ряд других мотивов из сатирических листов 1812 года, нашедших отражение в «Рефутации»: «„наш мороз среди родных снегов“ (авторы картинок изображали Мороза-Вавилу), „Вы жарили московских наших крыс“ (популярный сюжет картинок – французский суп)». Уточним, что образ жареных крыс, скорее всего, заимствован был автором «Рефутации» из лубочного листа «Кухня главной квартиры, в последнее время пребывания в Москве», изображающего французских поваров, жарящих на вертеле кошку, лягушек и раскладывающих на столе крыс и ворон (впереди на полу изображены пять мышеловок с вензелем Наполеона, а под картинкой поставлена подпись: «Рисовано с натуры, самовидцем»)[501]. А еще вероятнее то, что в этих пушкинских стихах преломился патриотический мотив из известной «солдатской песни» Ивана Кованько, написанной в сентябре 1812 года и «срифмовавшей», как и в польских переделках песни о капитане, эпоху Смуты (поляки в Москве) с войной с Наполеоном:
Вспомним, братцы, что Поляки
Встарь бывали также в ней;
Но не жирны кулебаки —
Ели кошек и мышей.
Напоследок мертвячину
Земляков пришлось им жрать,
А потом пред Руским спину
В крюк по Польски изгибать[502].
Нашли отражение в «Рефутации» и другие сатирические топосы «солдатских песен» и подписей к лубочным картинкам того времени, изображавшим, в частности, расправы крестьянских богатырей над французскими мародерами-«миродерами». Так, на одной из карикатур изображается, как «Русский Геркулес загнал французов в лес и давил как мух» (ср. Суворов «вас давил на ноготке, как блох»)[503]. Типично для лубочных листков и обращение «мусью» с оттенком угрозы к нехристям-французам. «Вишь очнется Бусурман, – говорит крестьянин Иван Долбило, – не вдовайся брат в обман. Што, Мусье! кувыркнулся, раз, два, три, ась? не прибавить ли, Мусье?» (рефлекс этой стилистики у Лермонтова в «Бородино»: «Постой-ка, брат мусью!»; «И отступили басурманы»).
Наконец, источниками циничных стихов о казаке или полковом попе, овладевших француженками (мотив изнасилования побежденной страны), были как анекдоты о русских солдатах и офицерах в Париже, так и популярные гравюры того времени (на одной из них, описанной Ровинским, русский воин в Пале-Рояле – место, названное в одном из вариантов соответствующего стиха в «Рефутации», – «ласкает сидящую у него на коленях сильно декольтированную женщину»)[504].
Сгустком всей этой квазинародной антифранцузской сатиры является обращение к Наполеону героя одной из самых грубых патриотических инвектив того времени:
О ты, ебена-мать, поганец,
Прескверный, подлый корсиканец,
Природы выблядок, урод,
Разсукин-сын, каналья, скот!
Испанию поставил раком,
В Голландию свой хуй всучил,
Святейшего, средь Рима, Папу
Заставил ты елдой трясти,
Ах, мать твою ети!![505]
Не важно, знал или не знал Пушкин эту матерную инвективу, но она позволяет установить, в какую именно традицию переносит он свою грубую «солдатскую песню». Перекликающийся с приведенным выше фрагментом нецензурный рефрен «Ты помнишь ли, скажи, <ебена мать?>») был ранее опробован Пушкиным в непристойной балладе «Тень Баркова» (слова попа Ебакова: «Почто ж, ебена мать, забыл / Ты мне в беде молиться?»[506]) и стихотворении «Телега жизни» («Кричим: валяй, ебена мать» [XIII: 126]), восходящий к лингво-патриотическому дифирамбу этому выражению в «Девичьей игрушке» («Рондо на ебену мать»):
…Ебена мать как соль телам, как масло каши,
Вкус придает речам, беседы важит наши.
Ебена может мать период дополнять,
Французское жан футр у нас ебена мать.
…А храбрости есть знак: кто нас! ебена мать!..
…Ебена мать душа есть слов…[507]
Барковский гимн этой идиоме косвенно подтверждает предположение Гаврилова о каламбурном обыгрывании Пушкиным в слове «рефутация» французского foutre: получается что-то вроде allez faire foutre, то есть опровержение Беранже представляет собой фигуральную отправку противника к той самой матери. Возможно, что и ругательство «говенный капитан» (ср. двусмысленность в собственноручно записанном Пушкиным названии «Рефутация г‑на Беранжера»[508]) также имеет французское происхождение – capitaine de merde (в популярнейших Oeuvres complétes du seigneur de Brantôme, имевшихся в библиотеке Пушкина, упоминается petit capitaine de merde [cappitayneau de merde] Жанлис[509]).
Наконец, в контексте пушкинского творчества этого времени двуязычная нецензурная брань «Рефутации» связывает последнюю со знаменитым пейоративным лингвистическим экспериментом в сцене битвы русско-польского и московского войск близ Новгород-Северского в «Борисе Годунове» (1825). Речь идет о языковой маске французского капитана Маржерета, который, как писал Пушкин Вяземскому 7 ноября 1825 года, «все по-матерну бранится; цензура его не пропустит». Эти высказывания действительно возмутили рецензента III Отделения Е. И. В. С.: