Но там – среди уединенья
Долин, таящихся в горах —
Гнездятся и Балкар, и Бах,
И Абазех, и Камуцинец,
И Корбулак, и Албазинец,
И Чечереец, и Шапсук[579].
Привел, как легко убедиться, неточно. Вместо реального кавказского «племени» абазинцев (абадзинцев) здесь значится совершенно другой «народ», никакого отношения к Кавказу не имеющий, – албазинцы, то есть казаки, со второй половины XVII века проживавшие в Китае[580]. Едва ли Пушкин сознательно изменил эти этнонимы (скажем, чтобы избежать ассоциации с родными ему абиссинцами) или захотел спародировать «темный» текст старшего поэта. Скорее всего, перед нами опечатка в первой публикации поэмы, не замеченная автором и перекочевавшая впоследствии во все издания «Кавказского пленника»[581]. Удивительно, что китайцев на Кавказе никто из пушкинистов не приметил.
Восходящие к созданному Жуковским (или родственные ему) списки горских народов широко представлены как в русской поэзии (оригинальной и переводной[582]), так и в прозе XIX – начала XX века. Отдаленным (и весьма неожиданным) эхом этого «каталога» стала прославляющая кавказское единство песня осетинского поэта, писателя и известного деятеля мусульманской эмиграции Ахмеда Цаликова (1882–1928), опубликованная посмертно в «органе народной партии горцев Кавказа» журнале Les Montagnards du Caucase в 1933 году (№ 43, 16 февраля):
<…>Ингуш, чеченец, абазинец,
Ирон, аварец, карачай,
Черкес, лезгин и кабардинец,
Кумык, абхазец и ногай,
Стекайтесь в братский круг единый,
Могучий круг, как грудь скалы,
И дружно грянет клич орлиный —
Алла верды!.. Алла верды!
<…> Мы бедняки! Наш рок суровый
Вскормил нас всех кровавый труд[583].
Теперь идем дорогой новой,
Отбросив бремя рабских пут.
Коль кто захочет к нашей рати
Присоединить свои шаги,
Раскроем братски мы объятья —
Алла верды!.. Алла верды…
Абазинец
Можно сказать, что мифологизированный образ кавказских народов, созданный Жуковским и «освоенный» русскими поэтами второй половины 1810‑х – начала 1820‑х годов, был «национализирован» романтически настроенным и воспитанным в недрах русской литературной традиции деятелем кавказского социального возрождения.
Этнографическая критика
Но у Жуковского были и более внимательные и скептически настроенные читатели. Так, в самом конце XIX века известный этнограф-кавказовед Е. Г. Вейденбаум (1845–1918) посвятил стихам поэта о горцах иронический абзац:
Согласно тогдашнему воззрению на горца, как на хищника, промышляющего исключительно разбоем и грабежом, все перечисленные племена, по словам Жуковского, только и делают, что «как серны скачут по скалам», подстерегают путников и в них «бросают смерть из‑за утеса»; дома же курят трубки, беседуют об убийствах и острят на кремнях свои сабли, «готовясь на убийства новы». Нечего и говорить, что такое изображение кавказского горца очень односторонне даже и для того времени: миллионное население не может кормиться только плодами грабежа и насилия. Порядок, в котором Жуковский перечисляет племена, обусловлен исключительно потребностью рифмы. Некоторые названия (камукинец, чечереец) совершенно неизвестны в этнографической номенклатуре Кавказа[586].
Тему якобы выдуманных поэтом народностей развил Ю. Н. Тынянов в «Смерти Вазир-Мухтара» (1926–1927). Вдохновившие Пушкина стихи Жуковского вспоминает в 11‑й главе романа Грибоедов:
Гнездится и балкар, и бах,
И абазех, и камукинец,
И карбулак, и абазинец,
И чечереец, и шапсуг.
Как саркастически замечает автор (явно под влиянием приведенного фрагмента из Вейденбаума), эти воображаемые народы у не знающего реального Кавказа стихотворца «как серны, скачут по скалам, а дома курят трубки»:
Иноземная, барабанная музыка имен была превосходная и слишком щедра, потому что камукинцев и чечерейцев – таких племен на Кавказе не было. Были еще кумикинцы, а чечерейцев и вовсе не бывало. Гнездиться они, стало быть, не могли[587].
Барабанный мотив здесь отсылает не только к цитате из письма Грибоедова к Бегичеву о «борьбе „горной и лесной свободы с барабанным просвещением“» (наблюдение А. С. Немзера[588]), но и (в первую очередь) к знаменитым пушкинским стихам в империалистическом эпилоге к поэме:
Когда на Тереке седом
Впервые грянул битвы гром
И грохот Руских барабанов,
И в сече, с дерзостным челом
Явился пылкий Цицианов.
Тебя я воспою, герой,
О Котляревский, бич Кавказа,
Куда ни мчался ты грозой —
Твой ход, как черная зараза,
Губил, ничтожил племена…[589]
Как справедливо заметил Немзер, Тынянов подвергает «барабанный» перечень народностей в стихах Жуковского, приведенный Пушкиным в примечании к «Кавказскому пленнику», «этнографической» критике. Действительно, «мнимые» народности еще трижды упоминаются писателем в колониально-завоевательном контексте:
Война же на Кавказе шла все время, не то с камукинцами, не то с чечерейцами. И если не Котляревский, так кто-нибудь другой «губил, ничтожил племена», по восторженному выражению Пушкина. Никто, собственно, и не задавался вопросом, как это так и чего ради идет она, эта постоянная война? Каждый раз по донесениям явствовало: имеем успех и приводим к покорности такие-то племена, не то камукинцев, не то опять же чечерейцев. А война тянулась, и опять воевали – может быть, даже те же чечерейцы. Нессельрод же все вообще племена на Кавказе называл: les cachétiens, так как помнил кисловатый вкус кахетинского.
«Для Нессельрода, – комментирует Немзер, – Кавказ является не реальностью, но звуком. Замена „чечерейцев“ на „les cachétiens“ актуализирует связанные с вице-канцлером гастрономические мотивы»[590]. (К этому остроумному наблюдению мы бы добавили возможную для Тынянова каламбурную перекличку чечерейцев Нессельрода с именем современного советского наркома по иностранным делам Г. В. Чичерина, подписавшего в 1921–1927 годах договоры с Турцией, Ираном и Афганистаном. Чичерин был известен как гурман, знавший толк в сухих винах, присылавшихся ему с Кавказа.)
Наконец, тыняновский герой пародирует характерный для поэзии начала XIX века прием «перечня имен собственных» – «частое применение пересчета имен у карамзинистов», задающее лексическую «тональность» произведения («Проблема стихотворного языка», 1924)[591].
От себя добавим, что приведенный Пушкиным в «Кавказском пленнике» список Жуковского является ярким примером романтических каталогов (реестров) экзотических племен (от «Родрига» Саути до «Песни о Гайавате» Лонгфелло) и одических имперских этнографических «фанфаронад» с перечислением подвластных метрополии или находящихся в процессе завоевания ею народов (в этом смысле он предвосхищает будущий список «языков» в стихотворении «Я памятник себе воздвиг…», черновые варианты которого включали и именования кавказских народов[592]).
В России эта древняя каталого-завоевательская традиция установилась еще в царствование Анны Иоанновны в форме театрализованной процессии подвластных короне ряженых «под видами разных диких народов»[593]. Во второй половине XVIII века появляются поэтические списки непросвещенных «восточных» обитателей империи. Ср., например, финальные стихи из оды Ивана Дмитриева «Глас патриота на взятие Варшавы» (1794), обращенные к «страшной» своей властью Екатерине:
Речешь – и двигнется полсвета,
Различный образ и язык:
Тавридец, чтитель Магомета,
Поклонник идолов, калмык,
Башкирец с меткими стрелами,
С булатной саблею черкес
Ударят с шумом вслед за нами
И прах поднимут до небес!
Твой росс весь мир дрожать заставит,
Наполнит громом чудных дел
И там столпы свои поставит,
Где свету целому предел[594].
Этот же прием (в видоизмененной формуле «чудесной веротерпимости» александровской империи) использовал А. Ф. Воейков в своем послании «о пользе путешествия по Отечеству» (1818), в центре которого стоит тезис о том, что Россия представляет собой «целый свет» и потому молодому дворянину путешествовать следует по провинциям своей державы, а не по Европе. Сравните описание Астрахани из этого текста:
Там в ночи летния всегдашний маскерад