Камуцинцы (транскрипция, идущая от одного из ранних переизданий послания «К Воейкову») упоминаются в постмодернистском романе-памфлете Льва Гурского (alter ego Арбитмана) «Есть, господин Президент» (2006). Главный герой этого произведения, референт президента России, рассказывает о своей встрече с жуликоватым новым губернатором Приамурья, который выбивает (как и его предшественник Назаренко[615]) центральное финансирование под малые народы (исчезающие, исчезнувшие или вообще несуществующие).
Как замечает повествователь, бывший и нынешний губернаторы находили себе в «Красной демографической книге» разных фаворитов:
Назаренко обычно просил за тункинцев, тофаларов, курыкан, эвенков и сойотов. Никандров же видоизменил многолетнюю традицию. Утреннее солнце над Спасской башней еще толком не высушило чернил на президентском указе о его назначении, а новый глава края уже возник в моем кабинете, чтобы ходатайствовать за вовсе неизвестных мне шапсуков, камуцинцев и карбулаков[616].
Сойоты, тофалары и эвенки из списка Назаренко включены в утвержденный правительством в 2006 году перечень коренных малочисленных народов Севера, Сибири и Дальнего Востока Российской Федерации[617]. Курыканы – исчезнувшая народность, обитавшая в низовьях Селенги, – включены в этот список, как знаменитая «Елисаветъ Воробей» в купчую Собакевича.
Последние в списке Назаренко народности, как мы видим, прямо взяты губернатором (автором) из «каталога Жуковского» (возможно, через посредничество тыняновского романа и/или статью о нем Андрея Немзера – хорошего знакомого автора).
Перелистывая «челобитную нового губернатора», советник президента обнаруживает в ней раздел «Камуцинцы», посвященный не ведающему грамоты, молящемуся камням, танцующему с шаманами и никогда не видевшему «хотя бы Аллу Пугачеву» малому народу. Предшествующий наместник, по словам нынешнего, вместо того чтобы заняться просвещением этого темного племени, «списал кучу денег на декады камуцинской музыки, моды, прически» и «вбухал миллион в фундаменты двух православных храмов, один больше другого», между тем как сами камуцинцы «живут в шестовых чумах»[618], испражняются в тайге и «вдобавок» упрямо сохраняют все пережитки родового строя и язычества: «Они верят в хозяина тайги, гор, воды. Верят, что всем на свете заправляют царь-рыба, мать-олениха, отец-медведь, дед-кабан… ничего себе семейка[619]». (Синтетическая пародия на советскую мифо-этнографическую традицию: популярный фильм «Хозяин тайги» (1968), таджикский фильм «Хозяин воды» (1985), повести «Царь-рыба» Виктора Астафьева и «Мать-олениха» Чингиза Айтматова. Эти названия смешиваются Арбитманом с романом-фэнтези Терри Пратчетта «Дед-Кабан» [Hogfather, 1996].)
Заинтересовавшись сибирскими камуцинцами, на фоне которых «буйные глюки Иеронимуса Босха» кажутся «чебурашками[620]», советник президента потребовал доставить их в Кремль – не всех двести, но двух, только настоящих, а не артистов театра. (Заметим, что причудливый сюжет романа по-своему предвосхищает недавнюю одиссею шамана-воина Габышева, получившего задание от высшей силы избавить Россию от Путина[621].)
В столицу отправляются «аутентичный» камуцинский шаман с бубнами и колотушками Халунай Удха и его переводчик, шаман-стажер Валера Петров, служащий первому переводчиком. Главный шаман-камуцинец говорит в романе только «по-камуцински», например: «Эмде алгыс эзен… Хэсе оориг, хэсе нуоральыма булгусса. … Тойбор жодо хэсе», «Чопчу мэгэджек те» и т. д. (эти «заумные» слова и выражения сопровождаются абсурдными и смешными «переводами» Валеры Петрова)[622]. Несложно установить, что все они заимствованы автором из бурятского и якутского словарей и популярных книг о сибирских шаманах. «Алгыс» означает молитву («благословение, благожелание, доброжелательство»), «хэсэ» – бубен, «тойбор» – колотушку к нему[623]. Сравните также в якутской легенде «Месть сыновей шамана», вошедшей в сборник Г. В. Ксенофонтова «Эллэйада: материалы по мифологии и легендарной истории якутов»:
Быркынгаа подполз к нему на четвереньках и, метясь в самые почки, набросился на него с копьем, но калека с криком: «Нуоралльыма булгусса!» подпрыгнул вверх и неожиданно стал ходить, глубоко увязая на твердой земле. Братья втроем добрались до дому, в местность Чопчу[624].
Из тех же этнографических источников взято и имя самого шамана Халунай Удха, то есть «халуунай удха – термин, обозначающий передачу шаманского дара по отцовской линии»[625].
Как мы видим, отталкиваясь от экзотического этнонима Жуковского, Гурский создает целый образ (конструкт) мифической сибирской народности – с ее национальными обычаями, образом жизни, одеждой, прическами, музыкой, кухней, религиозными верованиями и даже языком.
В другой, более ранней, мистификации Арбитмана – вымышленной истории советской научно-фантастической литературы (1993), написанной от имени фиктивного Рустама Святославовича Каца, – появляются и чечерейцы. Так, о придуманном автором писателе-фантасте Константине (Кирилле) Михайловиче Булычеве сообщается, что он
родился в 1915 году в Москве, в семье видного московского адвоката Михаила Булычева, прославившегося своей блестящей защитой чечерейцев – маленькой волжской народности, ложно обвиненной в 1897 году в каннибализме[626].
В своей пародии на писательские биографии Арбитман остроумно смешивает не только известного советского писателя-фантаста Кира Булычева (Игоря Всеволодовича Можейко, 1934–2003) с епископом Русской православной церкви Константином (в миру Кириллом) Булычевым (1858–1928, Москва), но и разные географические планы и исторические события: порожденная публикацией в «Вестнике Европы» кавказская народность занимает место реальных вотяков (удмуртов), обвиненных в конце XIX века в ритуальном убийстве – человеческом жертвоприношении языческим богам (известное Мултянское дело).
Для простодушного читателя таких биографий экзотические детали – признак достоверности материала. Для мистификатора-литературоведа Арбитмана – расцветка очередного мыльного пузыря, игровая деконструкция типичного для научно-популярной агиографии приема.
Можно сказать, что использование писателем-фантастом «фиктивных племен», вышедших из послания Жуковского, выворачивает российское колониальное этнологическое воображение наизнанку: экзотические «мнимые народы» (или криптонароды) оказываются аналогом «мертвых душ», успешно торгуемых на российском идеологическом, финансовом и литературном рынках. Более того, как показывают казус Пушкина (албазинцы) и постмодернистская игра Арбитмана, в русском этнографическом воображении «звучные» экзотические «нецивилизованные» народы лишены индивидуального содержания, «свободны» от географии и истории и легко перемещаются из Кавказа в Сибирь, на Волгу или в Китай. Эта нашедшая отражение в русской литературе необыкновенная легкость перенесения народов в далекие от их исторического хабитата земли в реальной колониальной практике российского государства могла оборачиваться насильственным их переселением. Какая разница, где живут камуцинцы (крымские татары, чеченцы)? Они находятся в той глуши (или на том параде-маскараде), где они здесь и сейчас нужны империи (и ее поэтам).
Источники
Между тем Жуковский никаких кавказских народностей не выдумывал и никого не «переселял»[627]. Источниками его сведений об этих «племенах» могли быть не только рассказы Воейкова, но и хорошо известные ему научные травелоги П. С. Палласа Observations faites dans un voyage entrepris dans les gouvernements meridionaux de l’empire de Russie, dans les années 1793 et 1794 (Leipzig: G. Martini, 1799–1801; обе части этой книги имелись в библиотеке поэта), «Географическое и статистическое описание Грузии и Кавказа, из путешествия г-на академика И. А. Гильденштедта (Гюльденштедта) через Россию и по кавказским горам, в 1770, 71, 72 и 73 годах» (пер. K. Герман. СПб., 1809)[628] или «Описание поездок по Кавказу и Грузии. В 1807 и 1808 годах» Юлиуса фон Клапрота[629]. В этих (и еще нескольких подобных по жанру) ученых сочинениях приводились длинные списки и карты обитания кавказских народов, «гнездившихся» в долинах вокруг «гиганта седого» Эльбруса (в травелогах: l’Elborus, Elburus, Елборус).
Так, например, полнозвучное имя Карбулак из послания к Воейкову («корбулак» в примечании к пушкинскому «Кавказскому пленнику») – это, конечно, не название мордовского села в Саратовской губернии, а представитель карабулакского народа, жившего рядом с кумыками и казыкумыками. О карабулаках Жуковский мог прочитать, в частности, в специальной главке у Гильденштедта (производившего их название от татарских слов «черный источник») или у Палласа. Абазехи, шапсуки (шапсуги) и бахи (багги) описываются в травелоге Клапрота:
Абазех – большое племя, черкесского происхождения и говорящее на искаженном диалекте черкесского языка, – прежде проживало на самом высоком снежном хребте Западного Кавказа. <…> Они получили свое имя абазехов от знаменитой черкесской красавицы, когда-то жившей среди них, так как на кабардинском языке «абазех дахе» означает «красивая женщина»