RLT в 1972 году, а затем в примечании к своей книге о Марлинском:
У меня есть собственный экземпляр машинописного текста третьей повести на бивуаке в модернизированной орфографии. Она по форме идентична первым двум подлинным повестям: два начальных анекдота перемежаются веселой игровой болтовней, за ними следует третий анекдот-рассказ. Повесть обрывается вскоре после начала рассказа полковника Мечина о несчастной любви. Сюжет хотя и не закончен, но имеет явные связи с главной прозаической повестью Пушкина «Пиковая дама»: обрусевший немецкий герой по имени Германн, карточная игра и отчаянный поединок с судьбой, использование чисел 1–3–7, столь важных для повести Пушкина, а также несколько схожих терминов, словосочетаний, поговорок, острот и других синтаксических конструкций. Использование Пушкиным произведений Бестужева как непосредственного образца не является беспрецедентным: повесть «Выстрел» – это, как известно, пародия на первую повесть на бивуаке Бестужева, а «Пиковая дама» связана с политическими революционными песнями, написанными Бестужевым и Кондратием Рылеевым в контексте их декабристской деятельности[736].
Между тем сам Лейтон сомневался в аутентичности этого текста и признавался, что рукописи «третьего бивуака» ему не удалось обнаружить ни в одном архиве. Более того, по словам Лейтона, существовала целая традиция подделок произведений «малых» литераторов, связанных с авторами первого ряда, и, несмотря на стилистическое сходство с другими произведениями Бестужева, в этом тексте были необъяснимые грамматические странности. Лейтон высказал предположение, что «Третий бувуак» был написан одним из подражателей Бестужева, и обратился за консультацией к нескольким ученым в СССР и Америке. Тем не менее вне зависимости от вердикта экспертов он собирался опубликовать текст этой повести как литературный курьез at an appropriate time and with appropriate commentary (p. 147)[737].
Все это очень похоже на набоковскую игру, хотя нельзя исключать и возможности, что сам Лейтон стал жертвой чьей-то каверзной мистификации.
9
But we digress. We continue (как говорил Ларри Грегг в Slava Snabokovu [p. 327]). В заключительной части этого эссе автор предлагает свои «дополнения» к комментарию Набокова. Они пародийны (и часто – но не всегда – смешны). Здесь мы встречаем поэта Княземского (Knyazemsky) и уже упоминавшегося выше грузинского стихотворца Khuyza Freyda[738]. Здесь Грегг ссылается на авторитетного der Herr Professor Siggy Heil (очевидная отсылка к Dr. Sig [Siggy] Heiler, whom everybody venerated as a great guy and near-genius, в «Аде»[739] – язвительный каламбурный гибрид имени Фрейда с нацистским лозунгом[740]). Здесь же приводится и обыгрывающая суждения Набокова и специфические набоковизмы (незадолго до того раскритикованные Уилсоном) онегинская строфа самого Грегга Basically Brick (название восходит, по указанию автора, к словам Набокова о том, что онегинская строфа – это строительный кирпич [basic brick] романа в стихах):
We recollect an otiose pony,
Onegin on a Yankee steed,
With notes, and pubs, and macoroni,
A work of genius high ennuied:
With lines unrythmed and ripe with scud,
Iambic strophe – a crook of crud:
Spondees and tilts, and calques so Gallic
(Wethinks those charming feet are phallic).
«And awkward but accurate translation»,
(We know! We know! The line won’t scan!
But N., reproach us if you can),
With such pedantic adumbration!
We read and think with furrowed brow:
«Who will Nabokov third-rate now?» (p. 319)
Обратим внимание на собственные слова Набокова (в шутку названного Греггом Набушкиным), взятые из Комментария к «Онегину»: «My translation is awkward but accurate». Там же о pony, furrowed brow и macaroni. Там же о галлицизмах, «третьесортных» авторах и adumbration. Там же о scud[741].
Грегг приводит в эссе и «свои» интертекстуальные находки, «упущенные» дотошным Набоковым. Так, он утверждает, что имена «Лила» и «Лилета» у Пушкина восходят не только к одноименной батюшковской пастушке, как указано в Комментарии («„Лилета“, или „Лила“, была любимой пастушкой Батюшкова»), но и к стихам поэта-дебошира Языкова, „which give us a good pretext to pass on a bit Yazykov’s recently discovered pornografiia“. Здесь Грегг решает щегольнуть своим переводом:
It passed, that golden time,
When I was hale and quick,
And when my youthful muses sang
The conquests of my haughty prick.
Мостиком к этому переводу, скорее всего, послужило слово haughty из набоковского комментария к пушкинским стихам «Он был свидетель умиленный / Его младенческих забав». Набоков утверждает, что the phrase is blatantly Gallic: «Il tut témoin attendri de ses ébats enfantins». И разъясняет не без игривости:
The curious accord of zabáv (frolics, amusements, games) and Fr. ébats is rather pleasing and on a par with the nadménnih (haughty) and Fr. inhumaines of One: XXXIV: 9[743] (Vol. 2. P. 270).
В самом деле, сразу за переводом непристойных стихов Языкова у Грегга следует отсылка к Набокову: зачин строфы It passed якобы brings up some literary echo or other, but we fail to recollect it at this magic moment (speak, memory, goddam it, speak!). Более того, [t]his might also be the place to slip in a bit of Pushkin’s porno, those lines he wrote to commemorate Tatyana’s letters:
Through her chemise a nipple blackens;
Delightful sight: one titty shows.
Tatyana holds a crumpled paper,
For she’s beset with stomach throes.
Эти английские стихи, гордо заявляет Грегг, показывают, что «it is possible to translate poetry with some hope of doing artistic justice to the original» (p. 327)[744]. Только приведенный им мастерский перевод стихов о Татьянином пупке принадлежит не ему, а Набокову[745].
Далее комментатор-буффон перечисляет свои анаграмматические открытия, предвосхищающие несколько странные наблюдения Лейтона в его поздней книге о масонском плане пушкинской «Пиковой дамы» (впрочем, стоит обратить внимание на то, что в эту книгу включен большой раздел, посвященный мистификации как приему; вообще же от мистификации до мистики один шаг).
10
Суммируя сказанное, заметим, что статья Slava Snabokovu интересна как случай научной игровой мистификации в стиле ее главного героя (мастера подобного рода розыгрышей) – мистификации, затрагивающей важные для исследователя Лейтона проблемы перевода, романтической иронии, интертекстуальности, шифрованной (политической) поэзии, пушкинской поэтики, словесных игр Набокова и филологического творчества в целом.
Появившаяся в разгар театрализированной полемики между Набоковым и Эдмундом Уилсоном, эта статья выводит на свет пародическую личность Ларри Грегга – одного из «набоковских» по духу и сути персонажей американской славистики 1970‑х годов.
Это не только (пост)модернистский «вымышленный очерк» (fictional essay), но и уникальный, насколько мы знаем, литературоведческий центон, создающий из заимствованных («выписанных») фраз образ Набокова как второго Пнина, выражающего себя в педантичном и элегантном комментарии к пушкинскому роману.
Перед нами не столько ироническая имитация Набокова[746], сколько игровая попытка американского филолога-слависта (санкционированная редактором журнала) «поднабокнуть» любимому автору, чтобы быть приятным ему и – вместе с «ленинградским» очерком – привлечь его внимание к молодому поколению его тайных поклонников в СССР, так же как и он, укорененному в пушкинской традиции.
Наконец, эта вышедшая из разговоров с ленинградскими друзьями своеобразная литературоведческая фантасмагория на тему переводимости русской культуры позволяет заглянуть в спиритуальный (во всех значениях этого слова, включающих и демонического енфраншиша) мир ленинградских интеллигентов-неформалов 1960‑х годов.
Заимствовав один из каламбуров, приведенных в Slava Snabokovu (шутку о помпезной даче, купленной одним «в некотором роде пушкинистом»), скажем, что романтические очерки Ларри Грегга представляют собой словесный памятник советской творческой интеллигенции в период ампира во время чумы (Empir vo vremia chumy[747]). Они также служат замечательным шуточным комментарием к американским спорам о Комментарии Набокова к пушкинской «энциклопедии русской жизни». Иными словами, Larry Gregg выступает здесь как своего рода медиатор – Гермес-переводчик – между двумя культурами[748].
Эпилог
Лорен Грей Лейтон умер в 2016 году. В его некрологе, написанном профессором Дж. Миккелсоном, говорится о том, что покойный был человеком несколько чудаковатым, задумчивым и остроумным, интересовался конспирологией и любил пародии и розыгрыши:
Неутолимое любопытство и несколько эксцентричный характер Лорена Лейтона нашли отражение в его эклектичном выборе вненаучных интересов. Его очень волновали такие вопросы, как убийство Джона Кеннеди в 1963 году, уничтожение советской ракетой корейского пассажирского авиалайнера в 1983 году и влияние этих событий на холодную войну. Он любил сочинять «онегинские строфы» на английском и русском языках в духе Набокова и даже увлекся литературной деятельностью. Однако его единственный роман Naivete on the Neva так и остался лежать в письменном ящике стола.