— …А он мне, значит, так ехидно отвечает: «Вы, Хавроний, хоть и народный артист, а поете, прямо скажем, как заслуженный»…
— Послушайте, Хавронтий, вы не видели моего…
— Хавроний.
— Что, простите?
— Меня зовут Хавроний. Без т.
— Извините. Так вы не видели рыженького…
— А хочешь, я тебе спою? — воскликнул Хавроний.
— Нет.
— Возьми вон там бубен, будешь подыгрывать!
И я взял.
Вместо того чтобы раз и навсегда спросить про Фому Фомича и уйти, я взял бубен и стал подыгрывать.
Ну что ты со мной поделаешь? Я просто себя в этот момент начал презирать! Я подыгрывал даже тогда, когда Хавроний прочищал себе горло! Даже тогда, когда он всего-то сырые яйца пил!
Я тренировался.
Прочистив горло и выпив яйца, Хавроний объявил:
— «Потрясающая история любви великолепного господина Франтишека». Музыка шотландская, народная. Слова — тоже народные.
Будешь подпевать.
И он запел.
У ПАПЫ ХРЮ-ХРЮНА
И МАМЫ ХРЮ-ХРЮШКИ
РОДИЛСЯ КРАСИВЫЙ СЫНОК.
КРАСИВЫЕ ГЛАЗКИ,
КРАСИВЫЕ УШКИ,
КРАСИВЫЙ С ПЯТНЫШКОМ БОК.
— О, бок! — подхватил я слабым голосом. — Красивый с пятнышком бок!
— Молодец! — похвалил меня Хавроний и запел дальше:
СРЕДИ ВСЕХ СЕСТРЁНОК,
СРЕДИ ВСЕХ БРАТИШЕК
КРАСИВЫЙ ТАКОЙ ОДИН.
ОН ИМЯ ХРЮ-ХРЮНТИК
СМЕНИЛ НА ФРАНТИШЕК,
ВЕЛЕЛ НАЗЫВАТЬ «ГОСПОДИН».
— Господин? — пропел я смелее. — Велел называть «господин»!
НЕ ЕЛ ЧТО ПОПАЛО,
КАК БРАТЬЯ И СЕСТРЫ,
И, ХОТЬ БЫЛ ПО ВОЗРАСТУ МАЛ,
КОСТЮМЧИК СОЛИДНЫЙ
НОСИЛ, А НЕ ПЕСТРЫЙ
И, ГЛЯДЯ НА ЗВЕЗДЫ, МЕЧТАЛ.
ОН МЕЧТАЛ!
И, ГЛЯДЯ НА ЗВЕЗДЫ, МЕЧТАЛ!
В этот момент в комнате появился незнакомец в килте (это такая шотландская юбка, ее носят мужчины) и с волынкой. Волынка гармонично влилась в наш с Хавронием дуэт.
НА ЭТОЙ ЖЕ ФЕРМЕ
В ХЛЕВУ ПО СОСЕДСТВУ
ОСОБА ЖИЛА ОДНА.
И ТОЖЕ КРАСИВА
БЫЛА ОНА С ДЕТСТВА,
А ЗВАЛИ ЕЁ ВЕТЧИНА.
ВЕТЧИНА?
ДА, ЗВАЛИ ЕЕ ВЕТЧИНА!
Вслед за незнакомцем с волынкой в комнату вошел незнакомец с крошечной гармошкой и тоже, не говоря ни слова, присоединился к нам.
И ЮНЫЙ ФРАНТИШЕК
ВЛЮБИЛСЯ, КОНЕЧНО,
НЫРНУВ В ГЛУБИНУ ТЕХ ГЛАЗ.
ОН ПИСЬМА ПИСАЛ ЕЙ
ИЗЫСКАННО, НЕЖНО,
СТИХИ ЕЙ ЧИТАЛ НЕ РАЗ.
— Не раз! — воодушевленно пел я. — Стихи ей читал не раз!
ОН ПЕЛ СЕРЕНАДЫ
НА ЗАВТРАК И УЖИН
И ПЕЛ ПОТРЯСАЮЩЕ — ФАКТ!
ОНА ЖЕ В ГРЯЗИ
(В УЖАСАЮЩЕЙ ЛУЖЕ)
ЛЕЖАЛА И ХРЮКАЛА В ТАКТ.
ДА, В ТАКТ!
ЛЕЖАЛА И ХРЮКАЛА В ТАКТ!
Тут в комнату вошел третий незнакомец с гавайской гитарой в перепончатых лапах. Он вдарил по струнам.
КОГДА ЖЕ ОН В ЧУВСТВАХ
ПРИЗНАЛСЯ ОТКРЫТО,
ПОКЛЯЛСЯ ЕЙ В ВЕЧНОЙ ЛЮБВИ,
ОТ СМЕХА ОНА
ПОВАЛИЛАСЬ В КОРЫТО
И ДОЛГО ИКАЛА: И-И.
И-И?
ДА, ДОЛГО ИКАЛА: И-И!
НАД НИМ ПОТЕШАЯСЬ,
СМЕЯЛИСЬ ХРЮ-ХРЮНЫ:
— ПРИДУМАЛ ЕЩЁ — ЛЮБОВЬ.
КАКОЙ ЖЕ ТЫ ГЛУПЫЙ,
НАШ РОДСТВЕННИК ЮНЫЙ,
ИДИ-КА, ПОЖУЙ МОРКОВЬ!
— Морковь! — все больше распалялся я. — Иди-ка, пожуй морковь!
АХ, БЕДНЫЙ ФРАНТИШЕК,
ВОТ ГОРЕ ТАК ГОРЕ,
ОТВЕРГЛА ЕГО ВЕТЧИНА.
ОПЛЁВАН СЕМЬЕЮ.
И ПОНЯЛ ОН ВСКОРЕ,
ДОРОГА ЕМУ ОДНА.
ОДНА?
ДОРОГА ЕМУ ОДНА!
Тем временем к нам присоединились еще двое — с маракасами и треугольником.
ИЗ ДОМА РОДНОГО
УШЕЛ ПО-АНГЛИЙСКИ,
У РЕЧКИ ГЛУБОКОЙ СЕЛ.
И, ЖИЗНИ КОНЕЦ
СОЗНАВАЯ БЛИЗКИЙ,
ПЕЧАЛЬНУЮ ПЕСНЮ ЗАПЕЛ.
ЗАПЕЛ!
ПЕЧАЛЬНУЮ ПЕСНЬ ЗАПЕЛ!
ТУ ПЕСНЮ УСЛЫШАЛ
ПРОДЮСЕР ИЗВЕСТНЫЙ,
БОГАЧ И АРИСТОКРАТ.
ВОСКЛИКНУЛ ПРОДЮСЕР:
«ВАШ ГОЛОС — ПРЕЛЕСТНЫЙ!
МОГУ ПРЕДЛОЖИТЬ КОНТРАКТ».
— Контракт?! — уже орал я во все горло. — Могу предложить контракт!
Оркестр из незнакомцев тоже был в ударе. Каждый на свой лад, но в целом выходило красиво.
С ТЕХ ПОР У ФРАНТИШЕКА
ВСЁ РАСПРЕКРАСНО.
ОН В ХОРЕ ТЕПЕРЬ ПЕВЕЦ.
И В ЭТОЙ ИСТОРИИ
ГРУСТНО-НЕСЧАСТНОЙ
СЧАСТЛИВЫЙ НАСТАЛ КОНЕЦ.
— КОНЕЦ.
— Счастливый настал конец! — задыхаясь, допел я и рухнул на противень.
— Еще не конец! — крикнул мне Хавроний. — Вставай! — и снова запел:
КРАСАВИЦ ТАК МНОГО
НА БЕЛОМ СВЕТЕ:
И ЭТА И ТА ХОРОША,
НО ВСЕ-ТАКИ ХОЧЕТСЯ,
ЧТОБЫ ПРИ ЭТОМ
КРАСИВА БЫЛА ДУША!
— КРАСИВА БЫЛА ДУША! — в исступлении проорал я и вышвырнул бубен в окошко.
Вышвырнул я его ради красивого финала. Мне это показалось шикарным поступком.
— Спасибо, все свободны, — сказал Хавроний незнакомцам, и те молча удалились.
— Эх, здорово мы сбацали! — сказал я, отдуваясь и потрясая кулаками.
Мне очень понравилось петь и играть на бубне! Всем вместе — с Поросенком и с этими талантливыми трубадурами! Я думал поделиться радостью с Хавронием, но он сказал:
— Я, кажется, ясно выразился: ВСЕ свободны!
— Как? — я был оглушен. — Это вы мне?.. Еще мгновение назад мне казалось, что у нас единение! Что после такого выступления мы начнем гастролировать по городам и весям, все вместе, как настоящий оркестр, будем срывать овации и, может быть, даже аншлаги… Но Хавроний так холоден со мною теперь…
Мне стало немножко обидно. Зачем он тогда про душу пел?
— Значит, моего хомяка у вас не было? — спросил я тоже холодным тоном.
— Значит, не было, — Хавроний уже раскуривал кальян, давая понять, что прием окончен.
Я хотел сказать ему «до свидания», и еще много всякого я хотел ему сказать. Но не сказал. Я ушел, не прощаясь. Наверное, впервые в жизни я сделал так, и даже чуть-чуть хлопнул дверью. От этого мне сразу стало легче.
Глава 16Квартира № 17
В квартире № 17 находился продовольственный склад. Потому что ее снимали азербайджанцы. Они торговали на местном оптовом рынке фруктами. В основном яблоками и бананами. Яблок и бананов было много, и им требовались комфорт и комнатная температура. Поэтому азербайджанцы жили зимой у родственников, а летом у нас во дворе, в палатке. Они разводили костер в песочнице и сушили белье на ветках деревьев. А в квартире жили яблоки и бананы.
Фома Фомич любил фрукты, я это точно знал. Уж если он куда и спрятался, то сюда.
Но как мне попасть в квартиру? В этот фруктовый рай с амбарным замком на двери?
Я пошевелил замок — он был увесистый.
Я поковырял его пальцем, но нет. Даже в Иначе для того, чтобы открыть замок, нужен ключ.
А я надеялся, что, может, не нужен.
Я присел на корточки и заглянул в скважину. В замке было темно и ветрено. Пахло зайчиками. Точно, из скважины сильно сквозило зайчатиной. И вдруг…
Вдруг меня стало засасывать. То есть самым натуральным образом! В замок!
Сначала у меня засосало нос, потом голову. Потом засосало плечи, потом пояс, а потом…
Спустя какое-то время я весь очутился в железном замке, потом в двери из мореной сосны и, наконец, внутри квартиры № 17.
«Как удобно! — думал я. — Просто потрясающе!»
И еще я подумал, что если бы я был спасателем или даже, например, грабителем, то наверняка бы воспользовался таким приятным способом взлома — плавным перетеканием из одного помещения в другое.
Только я успел так подумать, перед лицом сверкнул кулак. А может, это был не кулак. Но в любом случае, после того, как он передо мной сверкнул, я лишился чувств.
— Кто? — спросил я охрипшим голосом.
— Эй ты! Как тебя? О Мальчик? Слышишь, о Мальчик, вставай!
Я открыл глаза и встал (это было трудно — ныли голова и левый бок — но голос был угрожающий, и я решил послушаться). Я увидел перед собой Головореза.
Вернее, трех Головорезов. Вернее… Даже не знаю, как лучше сказать. В общем, у них были три головы и одно туловище.
Туловище сидело у шифоньера, на ящике из-под яблок и пило из кружки «Барнаульский» квас. Сначала в одну голову, потом в другую и позже в третью. Это выглядело ужасающе.
Вокруг валялись шкурки от бананов и яблочные огрызки.
— Вы кто? — спросил я охрипшим голосом.
— Мы грабители и головорезы, братья Зайцевы. А ты кто? — сказали Головорезы тройным голосом.
— А я Костя Косточкин с пятого этажа. Что вы тут делаете?
— Мы грабим торговцев из Азербайджана. Скоро будем тебя резать. А ты?
— Я за Фомой Фомичом пришел. Не видали? С родинкой на носу?
— А то! Видали, еще как! — сказали Головорезы. — Это наш заложник.
— Заложник? — удивился я и даже немножко улыбнулся.
— Чего смешного? — обиделись Головорезы.
— Да разве хомяков берут в заложники?
— А по-твоему, не берут? — прищурились на меня Головорезы.
— В заложники обычно берут каких-нибудь богатейчиков, — стал рассказывать я. — Например, владельцев завода или депутатов. А потом требуют за них выкуп.