Раскрыла дома документ, там черным по белому: Ротман Берта Генриховна, по национальности – немка.
– Это зачем? – спросила Берта.
Дитер Францевич осторожно обнял ее за плечики:
– Берточка, дорогая, у Эстер теперь другая фамилия – моя. В паспорте у нее записано «еврейка». У вас теперь и фамилии разные, и отчества, и нации. Это никакого значения не имеет, но так спокойнее. Кто будет интересоваться, отвечай – родственница Кляйна. Правду сказать, я и фамилию тебе просил другую записать, но на такое не пошли. А отчество я в честь твоего племянника написал. Тебе же приятно?
А как же, приятно. Остальное – предрассудки.
Берта спросила, одобряет ли Эстер поступок Дитера Францевича. Ну и хорошо.
Старые документы завернули в тряпочку, закопали в саду, туда же – Эстеркин партбилет. Она, конечно, пошумела на этот счет.
Но Дитер Францевич сказал:
– Бумажка есть бумажка. Вот ты ругаешься. А я ведь ничего не жгу, хороню в земле. Придет время, понадобится – достанем. – И в шутку вроде: – Считай, ты в подполье.
Берта заново на свет родилась. Эстерка тоже.
Испуг выпарился, Москва стала как сон.
Дошло до того, что Эстерка на своем рабочем месте затеяла проводить политинформации, обсуждала с учениками международную обстановку и прочее.
Ее в партком:
– Эстер Яковлевна, вы беспартийная, а таких вопросов касаетесь, что вам в них не разобраться. Вы с мужем советовались? Он как к вашей деятельности относится? Приветствует? Он ведь старый член партии, мог бы и помочь.
Эстерка отговорилась, что по собственной инициативе, что молодежь пытливая, задает вопросы, вот и решила. Но если кто против – так она не возражает прекратить.
Рассказала мужу. А тот, оказывается, и сам знал. Перед тем как ее вызвать, с ним побеседовали.
– Я тебя предупреждал, Эстер, что ты теперь моя жена и мать сына Генриха. И твое дело – семья. А ты за старое. Нехорошо.
Эстерка надулась: и виновата, и не виновата. Но притихла.
Только ночью иногда через сон вздохнет: «Ой, вей змир!»[3]
Берта вспоминала родителей. Рассуждала с Генрихом про них. Рассказывала про аптеку: мятные леденцы, сладкие микстурки, фарфоровые баночки с надписями, касса звенит, когда ручку поворачиваешь. Придумывала игры, тематические. Мальчику нравилось. Дитер Францевич радовался – познавательно.
На танцы Берта не ходила. Газет не читала, художественных книг тоже. Только учебники, хотя они и не давались. Кляйн ей разъясняет сто раз одно, а движения вперед – ноль.
Пристрастилась к вышиванию: салфеточки, наволочки, занавесочки. Музыку по радиоприемнику слушала: песни советских композиторов и классику – целые оперы из Большого театра. Сядут втроем – Генрих на руках у Дитера Францевича, Берта – и слушают. Берте хотелось подпевать в знакомых местах. Но стеснялась, потому что ей абсолютно медведь на ухо наступил.
Эстерка просила:
– Я ж газеты изучаю, тише сделайте.
Как-то утром, за чаем, Эстерка завела разговор:
– Наркома нашего железного, Ежова, перевели на водный транспорт. А теперь сняли и с водного. Враг народа.
Я так всегда и считала.
– Что считала, то оставь при себе.
Дитер Францевич подлил себе крепкой заварки.
Тут в окно постучали. Эстерка выронила стакан, оцепенела. Лицо белое-белое. Метнулась к окну и осела. Если б не подоконник – свалилась бы.
– Иди, Берта, подружка за тобой… – только и прошептала.
Взяли Эстерку под руки, подвели к кровати и уложили прямо на покрывало. Она один глаз открыла и говорит мужу:
– У меня свое мнение. Ты его не трогай.
С того утра дом переменился. Эстерка шипит на мужа, злится на сестру. Гоняет Генриха. Правда, начала слушать вечерами музыку по радиоприемнику. Пристроится на тахте, лицом вверх, уставится в потолок и слушает. Для вида, конечно.
Отмечали Новый, 1940 год. Под елкой (нарядить настоял Кляйн) уложили подарки Генриху, и каждый другому тоже кое-что завернул.
Эстер накрасила губы, закрутила волосы, Берта причесалась – уложила косу вокруг головы. Дитер Францевич возится с Генрихом, женщины накрывают на стол. Праздник!
Сели. Поужинали, сказали тосты, какие положено. Посмотрели подарки, расцеловались. Генриха уложили спать.
Когда мыли посуду, Эстер закинула удочку:
– А ведь очень может быть, что не за мной приходили, а просто по делу. Они ж тебе бумажек не показывали…
Берта опустила руки в воду, нагнула голову, на слова не обернулась. Сколько раз сама сомневалась!
– Ну как же…
Эстер похлопала сестру по спине:
– Эх, что вспоминать.
Летом, в августе, Эстер заявила, что ей нужно на пару дней съездить в Саратов – показаться врачу, сотрудница посоветовала хорошего специалиста.
Дитер Францевич насторожился:
– К какому специалисту?
Эстерка, со значением:
– К женскому. Не волнуйся, повод очень даже радостный. Только, может, я там задержусь, чтоб как следует понять положение вещей.
В общем, уехала.
Ждали ее неделю, другую. Нету.
Дитер Францевич не знает, куда себя девать от нервов. Расспрашивать на работе – нельзя, у них же семья, недоверию места быть не может. Ехать в Саратов? А где того специалиста искать? Возможно, Эстер сразу положили в больницу. Почему тогда не дала о себе знать телеграммой? Да за две недели и письмо дошло бы.
На третью неделю в техникумовской библиотеке к Берте подошел один преподаватель и поинтересовался:
– Как Эстер Яковлевна отдыхает? Очень жалела, что пришлось одной ехать в Крым.
Берта отговорилась: хорошо отдыхает, открытки шлет. Прибежала домой – рассказать.
А дома Дитер Францевич сидит на полу, рядом на чистой дорожке – грязная лопата.
Берта тормошит его. А он ни в какую.
Она шепчет:
– Надо за Генрихом в садик бежать, как я вас оставлю? Мальчик переживать будет – всех уже разобрали…
Тогда только Дитер Францевич очнулся:
– Она партбилет откопала. В Москву поехала. Ду-у-ура!
Решили так: установят контрольный срок в месяц, потом станут предпринимать действия.
Дитер Францевич в техникуме провел беседу, что жена срочно уехала по личным делам на неопределенный срок и просит ее уволить по собственному желанию.
– Ей прямо в дом отдыха телеграмма пришла, чтоб ехала, так что задним числом проведите бумаги, – попросил Кляйн.
Провели. А с Бертой условились на вопросы отвечать одинаково. Ну и Генриху внушили так. Он по матери очень скучал, но не сильно.
Берта мучилась, винила себя:
– Конечно, я ее запутала. Кто ж утром арестовывает? Ночью приходят. Правда? А раз так, то Эстерка скоро вернется. Мы тогда панике поддались, ясно. Правда? – умоляла Берта.
– Да-да, – со всем соглашался Кляйн.
Через месяц никто не вернулся. Никаких известий не прислал. Берта спрашивала, что теперь делать. Кляйн отмалчивался. Наконец состоялся разговор:
– Берта, нам надо решить. Я, конечно, могу в Москву поехать. Там у меня старые друзья. Наверное, не все, но кое-кто остался. И при постах. Можно навести справки, провентилировать. Допустим, Эстерку взяли. Значит, я узнаю, где она сидит. Ну, передачу соберу. Свидание – вряд ли. Я знаю. Если ее взяли, и нам надо ждать. Мальчишку, ясно, отберут в детский дом… Итог какой? Итог неутешительный. Выходит, мне в Москву ехать не надо. Дальше. Эстерка просто от меня уехала. Ты ее не знаешь, а я знаю. И такое может быть. Я понимаю, что она со мной не от любви, а по обстоятельствам. Не осуждаю: надоело – значит, надоело. Опять по логике получается – искать ее не следует.
Берта кивала.
– Теперь дальше. Если Эстерку взяли, то и нам тут засиживаться вредно. Если не взяли, тоже тут нам нехорошо: станут расспрашивать, теребить: где, что, куда. По-всякому – надо место жительства менять. Твое слово, Берта, решающее. Я без Генриха никуда не сдвинусь. Если ты его мне отдашь – все равно без тебя я не потяну. Он слабенький, без ухода ему никак. Либо втроем – либо не знаю. Все будущее в твоих руках.
Ну, в ее, так в ее. Только спросила: если Эстерка их захочет найти, есть такой способ? Конечно. Человека всегда найти можно, даже если он адрес не оставляет.
Дом продали удачно, соседям наговорили, что с Эстеркой воссоединяются на другой территории.
Поехали. На Донбасс – в Артемовск. На Донбасс – опять же потому, что там пришлых людей – море.
Кляйн нашел себе место – по механической части в мастерских на шахте.
Он в жизни и так человек малообщительный, а по вынужденности сделался совсем бирюком. С работы – домой, из дома – на работу. Берте работать не велел – с Генрихом лучше занимайся, на огороде, в саду, то-се.
Надо заметить, что Дитер Францевич партийность свою забросил. Скрыл. Всё-таки меньше на виду, меньше собраний на темы.
Генрих растет. Болеет, а растет. Берту по имени называет, а Дитера Францевича – папой, как при Эстерке.
Ну, что говорить. Однажды Дитер Францевич, хоть и принципиальный человек, а слабость проявил. Появилась у него с Бертой связь. Она красавица не красавица, а молодая. Каждую минуту рядом по-домашнему. Берта сначала переживала – Эстерка вернется, что ей скажешь? Но жизнь взяла свое.
Как-то Берта собралась и сказала Дитеру Францевичу:
– Времени у меня много. Хорошо бы научиться шить.
Я бы Генриху шила одежду, по фасонам. И вам, и себе тоже.
Кляйн одобрил.
По соседству жил портной – Кауфман. Дитер Францевич договорился, что он примет Берту на учение.
Тот посмеялся:
– Из женщины никогда стоящего мастера не выйдет. Специфика.
– Да какой мастер! – смущался Дитер Францевич. – Так, для себя, для киндера.
– Ну, пусть ходит, жалко, что ли. Абгемахт.[4]
Три раза в неделю Берта брала с собой Генриха и ходила к Кауфману. Генрих играет с его детьми на улице, Берта наблюдает за Кауфманом, спрашивает. Но под руку не лезет.