– Это что! Основное на даче у папы с мамой. Посмотри, Йося, может, подберешь себе по интересу.
Иосиф все внимательно изучил. Попросил только толстенную книгу.
Римма издали махнула рукой:
– Бери-бери! Что хочешь, то и бери.
Иосиф завернул книгу в газету и спрятал в сумку, чтобы не забыть.
Дома, распаковывая киевские гостинцы, развернул и книгу.
Мирра заглянула через плечо:
– Опять на идише. Что там?
– Лейб Толстой. Велт унд криг.
Римма с Исааком наезжали раз в месяц. Римма жаловалась на нездоровье по женской части. После смерти ребенка ее постигли еще два выкидыша на самых ранних сроках. Она лечилась у лучших специалистов. Но те, кроме моральной бодрости, ничем помочь не могли.
– Я и сама как специалист понимаю, как много в этом деле зависит от настроя. Но ничего не могу с собой поделать. У меня даже может мания развиться на почве желания иметь ребеночка. Я борюсь с собой. Изя мне помогает. Честно скажу, Миррочка, я к вам сюда приезжаю как классический пример психической женщины: не могу без слез и отчаяния видеть детей, и тянет меня к ним, потрогать, погладить. Я этим еще больше растравляюсь и еще глубже ухожу в депрессию. Мне страшно, потому что я сама за собой наблюдаю как за пациенткой. И выводы делаю нерадостные.
– Но ведь есть же какое-то лекарство? Если есть заболевание – должно быть и лекарство, я так понимаю. Верно? – недоумевала Мирра.
– Ой, Миррочка, – всхлипывала Римма, – только время все лечит. Вот тебе и лекарство, вот тебе и медицина.
Да.
Исаак сильно продвинулся по служебной лестнице. Устроился на работу – через Римму – в сельскохозяйственное министерство.
Исаак – как повелось – давал родителям деньги, но теперь гораздо больше. Предлагал отцу бросить подработки, а матери – перейти на полставки и уделять время детям дома. Но менять привычки не хотел никто.
Римма работала в научно-исследовательском институте по части особенностей детской психики и дефектологии. Писала диссертацию, чтобы забыться.
Как-то все шло своим чередом: Эммочка в пятом классе, отличница по всем предметам, Златочка и Веничка во втором, за одной партой сидят, всем ученикам пример подают по поведению, Марику четвертый год.
Иосиф стал больше времени проводить в доме. Однако и в сарае сиживал порядочно.
Однажды в хорошую минуту Мирра сказала:
– Йося, ты бы хоть записки записывал – что видел, где был. Думаю, ты для людей стараешься, чтобы передать свои знания. А книги с вещами лучше подарить библиотеке или отдать в краеведческий музей в область.
– Мирра, оставь этот разговор. Я никуда ничего не отдам. И записывать мне нечего, никаких секретов не знаю. Что мое – то мое.
– Так сгниет это твое в сарае, в сырости, мыши поедят и спасибо не скажут! А мне тяжело на тебя смотреть. Эмма у меня спрашивает вчера: наш папа сектант? Ты понимаешь, слово какое! Она его сама выдумать не могла. Она газет, слава Богу, не читает. Ей учительница сказала, наверное. Не важно. Я когда чего-то не понимаю, места себе не нахожу. Уже сколько лет не нахожу! А ты не спросил ни разу: что с тобой, жена? Какие у тебя, жена, мысли? Что про нас люди говорят, женушка моя ненаглядная? Я понимаю, что ты ко мне стал другой, к детям еще так-сяк, а ко мне другой. Но что делать? Надо поднимать детей, дать им дорогу в жизнь. А я держусь на ниточке. И ты мне не поддержка. Вот. Я тебе сказала. Что хочешь, то и делай со мной.
Иосиф посмотрел на Мирру – и как будто в первый раз увидел. Открыл рот сказать мысль. Ничего не вышло, только бессловесный стон.
Ночью лежит Иосиф рядом с Миррой. Она к нему прислушивается, он к ней. Потом, будто кто толкнул, в едином порыве обнялись, и так обнялись, что никому не разнять:
– Миррочка, прости меня!
– Йосенька, прости меня!
– Миррочка, я тебя больше жизни люблю!
– И я тебя, родненький, и я тебя!
Аж задохнулись.
Иосиф качался в жизни, как на волнах: то прибой, то отбой. Наступил период прибоя. Снова пошла игра на скрипке, нежности, внимание к детям. Сарайные посиделки забросил. Всей семьей смотрели передачи по телевизору «Рекорд» – Римма с Исааком подарили ко дню рождения Мирры. И таким образом долго, с полгода.
Можно смеяться, конечно, но Мирра оказалась беременной. Поверила она сама в это не сразу, потому что все-таки возраст и могли быть другие причины женского организма. Но когда убедилась окончательно, оказалась перед фактом.
Рассказала мужу:
– Может, аборт сделать?
Иосиф аборт запретил. Родилась девочка. Назвали Евой.
И тут настал у Иосифа отбой. Вместо того чтобы помогать жене, он начал снова уединяться. Если что Мирра попросит – сделает. Но сам отцовской инициативы не проявлял.
Зато Римма проявляла что надо. Взяла отпуск за свой счет на три месяца и приехала в Козелец. Когда она появилась, Иосиф немножко оживился, но не слишком. Римма просто больше, чем Мирра, давала ему поручений и строго спрашивала, если он делал небыстро.
Но и тут Иосиф умудрялся временами отсиживаться.
Как Римма ходила вокруг ребенка! Как нянчила! Разве что грудью не кормила, а так не отличишь от родной матери. К тому же Евочка родилась рыженькой, глаза голубые. Больше похожа на Римму, чем на законных родителей.
Мирра заметила: когда Римма укладывает спать девочку, та сразу засыпает, без фокусов. А когда родная мать – долго кричит, пока угомонится.
К исходу пребывания Римма затеяла разговор с Миррой:
– Вы живете в таких плохих бытовых условиях, мне аж страшно за младенца. Она такая хрупкая, даже чахленькая. И туалет на улице, и печка с дровами, и горячей воды нет. Поздний ребенок всегда подвержен инфекциям и заболеваниям. Мало ли что, не дай Бог заболеет, а у вас тут в Козельце медицина на пещерном уровне. Я-то знаю!
– Ничего, ничего, Риммочка, не волнуйся, все будет хорошо, – Мирра прямо испугалась, с таким расстройством говорила Римма про будущие проблемы ребенка. – Что ж я, пятерых, считай, вырастила, а шестую на самотек пущу? Нет-нет, поезжай спокойно к Изе, все у нас будет отлично.
И тогда Римма приступила к главному:
– Отдай Евочку мне.
– Как «отдай»?
– На воспитание. Я уже потеряла надежду иметь собственного ребенка. Что же, мне из детдома брать совершенно постороннего? А Евочка нам с Изей родная, мы ее так будем любить, ты даже представить себе не можешь.
И для ребенка лучше. И по условиям, и по всему на свете. – Причем говорит спокойно, рассудительно, значит, долго думала заранее. – Миррочка, я понимаю, что мое предложение странное для тебя, но оно нормальное, в нем никакой патологии нет. Конечно, можно было вокруг да около ходить, но я предпочитаю сказать начистоту.
Мирра сидит ни живая ни мертвая. Смотрит на Римму – вроде в своем уме, а вроде помешанная. Глаза горят, а руки спокойно на скатерти лежат. Только одним пальчиком отстукивает каждое слово.
Сидят обе, молчат. Друг на друга смотрят.
Тут Евочка заплакала – пора кормиться. Мирра вскочила, схватила ребенка, рукой по своей груди шарит – не может нащупать пуговицу, чтобы расстегнуть.
Римма раскрыла глаза во всю ширь, повалилась на стол, обхватила голову руками:
– У меня уже слез нету, а то бы я поплакала, у меня уже сил нету, а то бы с собой что-нибудь сотворила! Забудь, забудь, Миррочка, что я наговорила! Я эту речь готовила-готовила, а только сейчас поняла, какая я страшная… Прости меня, ради Бога! Ради Бога, прости!
Вскоре из школы возвратились Эмма, Злата и Веня. Мирра бросилась их кормить, говорила громко, будто старалась заглушить голосом свои мысли.
Римма объявила:
– Дети! Миррочка! Я сегодня уезжаю в Киев, мой отпуск подошел к концу. Я сейчас пойду прогуляюсь немного на воздух. Хочу к ужину купить что-нибудь вкусненькое.
Вышла за порог и пошла в сарай.
Иосиф сидел над книгой, не читал, а просто смотрел на буквы. Он был в такой задумчивости, что не сразу расслышал шорох за спиной. А когда оглянулся – увидел голую Римму. Она шла на него, протянув руки, и волосы блестели, как начищенная менора, и глаза горели, как огонь.
– Ты что, Римма? – прошептал Иосиф.
Римма по-хозяйски подошла к полке, стянула ворох талесов и бросила на земляной пол. Легла и протянула руку к Иосифу.
Он был с Риммой.
В тот же вечер Римма уехала.
Мирра рассказала Иосифу о странном предложении Риммы и сделала заключение:
– Бедная, бедная! Когда женщина до такого доходит, она на все способна.
На следующий день Иосиф заколотил сарай со всем содержимым и сказал Мирре:
– Всё. Конец. Пусть так стоит.
– Тебе что, замка мало? Мало ли, понадобится что положить, что взять. Отрывай доски всякий раз.
– Нет, Миррочка, больше в сарай никто не зайдет. Считай, нету у нас сарая.
Мирра обрадовалась. Думала, Иосиф всерьез начинает новую жизнь.
Но Иосиф задумал другое.
Он поставил Мирру перед фактом, что жить с ней как муж больше не будет. Дети остаются на его совести. Он на всю жизнь обеспечит им всяческую заботу и материально, и морально. И Мирре тоже. Но можно с этого дня считать, что он ей не муж, а родной брат.
На вопрос Мирры, что случилось, Иосиф ответил, что ничего особенного, а просто вызрело такое решение.
Мирра, привыкшая к причудам мужа, отнеслась к случившемуся спокойно. Но все же не сдержалась и уколола Иосифа:
– Это в сарае ты такое решение высидел?
И испугалась взгляда Иосифа.
Через девять месяцев Римма родила мальчика. Назвали Александром.
Все время до родов она почти не давала о себе знать. Исаак изредка приезжал, но насчет беременности жены молчал. Понятно, боялись сглазить после стольких испытаний.
Мирра выступила с инициативой поехать к Римме помочь с новорожденным – позвонила с почты.
Римма сама к телефону не подошла. Исаак ответил, что сами справятся, так как взяли домработницу, а у Мирры и так забот полно. Всем большой привет.
Ясно, долгожданный ребенок, теперь на него будут бояться и дунуть.