— Поговорить. Как мужчина с мужчиной. Подумаешь, танцоришка. Видали мы таких по телеку. Но именно такие и уводят наших одноклассниц. Он Витковскую в свою школу переманит, — говорил Достанко и посматривал на друзей.
— Может, и переманит, — сказал Поярков. Он в эту минуту не думал о споре. Газетные колодки все больше врезались в пятки, стопы разламывались от боли, но именно эта боль подтверждала его мысль, что он высокий. Будто манекен, Поярков поворачивался то к Шульгину, то к Достанко и с чувством собственного достоинства кивал головой то одному, то другому.
— Конечно переманит! — подтвердил Достанко. — Ты этого хочешь?
— Никогда, — покрутил головой Шульгин.
— Значит, пойди и скажи этому скомороху, чтобы катился отсюда. — Зимичев хмыкнул. Он еле сдерживался, чтобы не расхохотаться. Его забавляла возня вокруг Шульгина. Он не был самолюбив, а потому никогда не спорил. И вообще, он через головы своих друзей уже давно поглядывал на старосту класса Тому Железную. Он хотел с ней танцевать. — Чтобы катился отсюда, пока ты ему танцевальные пружинки не выдернул.
— Как это? — испуганно спросил Шульгин.
— Больше мужества, брови нахмурь, понял? Смотри сюда… И глаза прищурь, как у японского камикадзе. — Он показал, каким должно быть выражение. Получилось у него действительно страшно.
— У меня так не выйдет, — признался Шульгин и сразу поскучнел. — Мне нужно перед зеркалом долго тренироваться. Он же гость…
— Ну и олух! Что, ему в своей школе мало, да? Ты же вот не пошел в его школу? А он? Пришел, да еще над тобой насмехается. Вишь, говорит ей что-то, а сам так и заливается, — нервничал Достанко. Он чувствовал — Витковская чего-то добилась. По крайней мере, Шульгин уже повернут к ней лицом, тогда как их, наполеонов, он все еще не видит, и потому они в своем споре остаются на ноле.
— Еще бы, артист! — сказал Поярков.
— Я ему ничего дурного не сделал, — твердил Шульгин.
— Правильно. А он тебе сделает, — сказал Достанко.
Тут они расхохотались.
Бедный Шульгин… Сейчас ему было так плохо, что и слезы готовы брызнуть и кулаки сжимались, как для боя…
Он вдруг встал, подошел к танцующей Витковской.
— Иди домой, — сказал он гостю и показал лицом на дверь. — Нечего ходить по чужим школам и забирать одноклассниц… Ты меня еще не знаешь, я страшный! — попробовал он сделать рожу, которая никого не пугала, но была смешна своей беспомощностью. — И вообще, танцевальные пружины из матраса выдерну!
Гость рассмеялся, поглядывая то на Шульгина, то на Витковскую. Было видно, что никуда он не собирается уходить. А невежливая форма, в которую облек свою речь этот долговязый, ничуть не задела его самолюбия.
— Шутник ты, — сказал он. — У тебя талант — не зря так рвался на сцену. Иди в эстрадное училище, там недобор…
— Не обращай внимания, — сказала Витковская партнеру. — А тебя, Сереженька, я поздравляю — браво, браво! Ты в полминуты доказал, что ты — глуп. Это мировой рекорд!
Они быстро отошли от него и начали танцевать.
Взаимоотношения
В продолжение этой сцены все, кто наблюдал ее со стороны, молча улыбались. Никто не понимал, что происходит.
А Шульгин?.. Ему было обидно и грустно. Желание кого-либо удивлять пропало. Хотелось домой, к телевизору. Хотелось на диван — лежать под теплым одеялом, держать какую-нибудь книгу, читать и, остановившись где-нибудь на строчке, думать, думать…
Он походил по яркому, празднично украшенному залу. Он освобождал дорогу танцующим, которые бесцеремонно толкали его, наступали на ноги и уносились под грохочущие звуки оркестра. Все они здесь были вместе, заняты друг другом, и только он один, будто инопланетянин, неприкаянно бродил среди праздника.
Отошли от него и наполеоны. Теперь они танцевали в середине зала. Достанко — с крохотной девятиклассницей, имени которой Шульгин не знал, Зимичев — с Тамарой Железной, а Поярков — с гимнасткой Надей Ладыниной. Что-то рассказывает, а Ладынина смотрит на него умными веселыми глазами и часто кивает. Она чуть-чуть выше Пояркова, и Шульгин подумал, что это он из-за нее подкладывал газеты…
Остановился у сцены. В последний раз увидел счастливое лицо Витковской, отмахнулся от подлетевшего к нему Достанко, а затем медленно спустился в гардероб, оделся и вышел на улицу.
Сорванное ветром, на земле валялось розовато-синее панно. Под закрутившимися и подмокшими краями можно было прочитать: «Поздравляем дороги… чтобы счастье и радость…»
Широкими хлопьями падал снег. Он плавно и торжественно планировал у фонарей, а в свете машин казался бенгальским огнем.
«Красиво это», — подумал Шульгин, ловя на вытянутую ладонь белые звезды. Они гасли, едва прикоснувшись к коже, но на их место летели все новые, пока ладонь не стала мокрой и холодной.
Он приложил руку к губам, стараясь уловить запах снега. Но у снега не было запаха, равно как не было у него и цвета, когда он таял на вытянутой ладони. Это удивило его и обрадовало. На мгновение показалось, что с ним тоже ничего не было: никуда он не ходил, ни с кем не разговаривал и никому не угрожал. Стало легко и спокойно. И даже веселее.
Он разогнался, долго скользил по тротуару, покрытому льдом. Не удержался на повороте и врезался в садовую ограду. За воротник насыпалось снега, и Шульгин спиной чувствовал, как он быстро тает и стекает между лопатками.
Он долго бродил по знакомым улицам и переулкам — вспоминал все, что произошло на вечере. Он и сам не заметил, как настроение опять изменилось. Теперь ему казалось, что сегодня случилось что-то ужасное, постыдное. И отныне все будут знать, что он ничтожный и глупый человек…
Он чувствовал себя виноватым, пытался разобраться, где провинился, и не мог.
А перед глазами по-прежнему стояла Витковская. И была она разная: то у него дома, когда ждала, пока он соберется, то на сцене, то в зале, когда она разговаривала с ним таким недовольным голосом.
«Зачем ты?» — вслух спросил он то ли у себя, то ли у Витковской. И вдруг рассмеялся, не понимая, откуда эта возникшая снова радость…
Шульгин позвонил. Родители еще не вернулись, и ему открыл Анатолий Дмитриевич. Был он бледный, ссутулившийся. Нервно поправил воротник рубахи и спросил:
— Без ключа ушел?
— Что?.. Ага, без ключа.
— Что-нибудь случилось?
— Нет.
— Да ведь я вижу.
Шульгин прислонился к двери и сказал:
— Все вокруг дурацкое и непонятное.
— Не может быть. Раньше ты этого не думал.
— Раньше я не был виноватым.
Анатолий Дмитриевич пригладил негустые рыжеватые волосы, достал из портсигара папиросу, закурил. Поморщился, кашлянул, обнажая крупные неровные зубы, и произнес:
— Так… Что-то новенькое в поведении моего соседа. И перед кем же ты провинился?
— Не знаю. Вроде и ни перед кем, а вроде и перед всеми… Как будто что-то сломалось и я захромал. Теперь и больно, и смешно.
Анатолий Дмитриевич улыбнулся, не отводя взгляда от Шульгина. Было видно, что он сочувствует и готов прийти на помощь.
— Ну, браток, уж действительно с тобой что-то случилось. Надо потолковать, авось помогу разобраться… Ты вот что, пока аптека работает, дойди до нее и купи мне лекарство. Придешь, поговорим. Голова — хоть волком вой — разламывается. — Шульгин взял деньги, рецепт и пошел к выходу. — А к твоему приходу я чайку поставлю, попьем себе в удовольствие.
Шульгин спустился по лестнице и открыл дверь. Прошел несколько шагов к трамвайной остановке и увидел маму. За ней шел отец и что-то рассказывал повеселевшим голосом. Они оба остановились, и мама спросила:
— Ты куда?
— В аптеку. Анатолий Дмитриевич попросил.
— И я с ним, — заявил отец. — В такое время лучше всего ходить по городу вдвоем. А ты иди домой, чай ставь.
— Глупости, — сказала мама. — Он и один дорогу найдет. А из тебя сегодня помощник никудышный.
Шульгин пошел дальше.
Он знал, что папа сейчас станет говорить, какой он крепкий и ловкий — на перекладине в училище подтягивается больше, чем любой из его учащихся. А мама скажет ему, что все это оттого, что он ведет правильный образ жизни. И обязательно приведет в пример соседа Анатолия Дмитриевича: и то у него не так, и это, и готовит он не так хорошо, как женщина, а в конце концов все эти «не так хорошо» и скажутся когда-нибудь на здоровье.
Шульгин никогда не вникал в сложную жизнь родителей и соседа, ему было не до этого. С Анатолием Дмитриевичем он находился почти что в дружеских отношениях. Тот ему часто что-нибудь дарил. То лыжи, то клюшки, то мячи.
Отец был против подношений соседа. «Ничего нам от него не надо», — говорил он. А однажды Шульгин слышал, как он засмеялся и сказал маме: «Я думаю, что соседик наш — темная лошадка. Может, в прошлом какой-нибудь уголовник… Мне мой педагогический опыт подсказывает, что там у него не все в порядке…»
«Ну, уж это слишком, — ответила мама. — Просто такой человек, индивидуалист. Такие в коллективе жить не могут. Даже семью не умеют создать… Но спокойный и добрый, и положительного в нем больше. Я вообще думаю, что он много страдал. Скорей бы уж ему квартиру дали, у меня по дочке сердце болит».
Анатолий Дмитриевич уже несколько лет был в очереди на кооперативную квартиру. И родители Шульгина ждали, когда сосед въедет в новый дом. Они надеялись, что комнату соседа исполком отдаст им, и тогда дочка вместе с мужем перейдут жить домой. Но очередь двигалась медленно, поэтому все чаще можно было услышать, как мама говорит: «Вот когда Анатолий Дмитриевич получит квартиру…» Сосед же, вероятно, чувствовал себя виноватым, что до сих пор торчит здесь, вместо того чтобы уже давно освободить комнату.
«А при чем тут он? — впервые подумал Шульгин. — У него одна комната, у нас — две. Нам хватает. А сестра с мужем и в пяти комнатах вряд ли согласится жить с нами — им простор нужен, чтобы никто на психику не давил… Вот Зимичевы четверо в одной комнате, и ничего, живут».