утался, сбивался, шел не туда или забывал следующее движение.
«Да что тут особенного? — думал Шульгин и загорался новым для себя желанием. — Нужно только знать, что за чем, и не сбиваться с такта. А эти притопы и прихлопы — дело нехитрое…»
У одной девушки не было партнера. Увидев это, он отделился от стены и как был — в ботинках, пиджаке, школьных брюках с вытянутыми коленями, — так и двинулся к ней через весь зал. Подошел, встал рядом и попытался танцевать со всеми.
Ребята улыбнулись, но никто и виду не подал, что это их удивило. А девушка, которая вдруг обрела партнера, обрадовалась и стала помогать.
Евгения Викентьевна посмотрела на пианиста — он тряхнул головой и еще веселее ударил по клавишам.
Повторяли снова и снова. Шульгину казалось, что он танцует все лучше и лучше. Но если ребята танцевали с улыбкой, то его лицо было таким, словно он тащил на себе дубовый шкаф. Он никого не замечал, не подчинялся звукам музыки; вспотел, раскраснелся и в том месте, где нужно было идти на «ручеек», споткнулся о собственную ногу и наконец-таки растянулся на полу.
Тут уже было невозможно выдержать. Ребята захохотали. На их лицах было столько восторга, что даже Евгения Викентьевна отошла к пианисту, чтобы Шульгин не заметил ее улыбки.
Шульгин быстро поднялся и по привычке, будто упал на школьном дворе, стал отряхивать брюки. Делал он это с ожесточением, чтобы скрыть неловкость. Танцоры прямо за животы схватились — так было смешно.
Шульгин поправил рубаху, которая почему-то вылезла из-под ремня, и посмотрел на ребят. Когда они перестали смеяться, тихо и серьезно сказал:
— С ритма сбился…
Наморщил лоб, махнул рукой и направился обратно к стене. Тут же вернулся, дошел до середины зала и стал искать выход. Не нашел, а потому остановился у окна.
— Повторяем танец, — властно сказала Евгения Викентьевна и пошла за Шульгиным. Взяла за руку, повернула к залу. — Вставай, пожалуйста, к Наташе… Почему ты бросил партнершу? Это не по-товарищески.
Шульгин хотел отказаться, но лицо женщины было таким дружелюбным, а улыбка — такой приветливой и доброй, что он не осмелился. Поднял голову, будто молодой верблюд, и зашагал к своей одинокой маленькой Наташе.
Репетиция продолжалась.
— Больше артистизма, Сережа! А ну-ка улыбнись! Что это ты, как самодержавный правитель?.. Веселее, свободнее… Так, прекрасно — пошли на «ручеек». Не спотыкайся, выше руки! Дайте пройти Сереже… Молодцы, все славно! — восторженно руководила Евгения Викентьевна и тут же сама показывала, как нужно танцевать.
У Шульгина не получалось. Теперь он просто ходил рядом с Наташей, держась за ее руку…
Когда репетиция подошла к концу, ребята подбежали к пианисту. Стали упрашивать, чтобы он сыграл какой-нибудь танец. Пианист наклонил голову и громко объявил:
— Танцуем па-де-грас!
Шульгин вернулся к стулу у входа и повалился на него — так устал. Некоторое время разглядывал танцующих Витковскую и Головко. Он завидовал умению и проворству этой пары.
Танцевали не все. Высокий желтоволосый парень и такая же высокая девушка стояли у окна и веселили друг друга рассказами. Оба прыскали от смеха, а парень держал ее за руку.
Наташа стояла рядом с пианистом. Сложила руки на груди и выставила вперед ногу — следила за танцующими. Иногда поглядывала на Шульгина и улыбалась. Ей тоже хотелось танцевать, и, поняв это, Шульгин почувствовал, как дрогнуло в нем что-то, защемило, — ведь он не мог прийти ей на помощь.
Евгения Викентьевна ушла и вскоре вернулась. Она принесла маленький красный цветок на длинной ножке. Это была гвоздика, только что распустившаяся, похожая на крохотный бантик. Все перестали танцевать и образовали полукруг. Евгения Викентьевна посмотрела на Шульгина и торжественно произнесла:
— Сегодня, друзья, у нас появился новый танцор. Надеюсь, вы не будете возражать, если я этот цветок подарю Сереже в знак внимания к его артистическим способностям. Мы рады, что он к нам пришел. Пожелаем ему успеха в этом трудном, но прекрасном деле.
Она пошла к Шульгину. И держала этот маленький цветок, будто огромный букет. В ее походке было столько изящества и строгости, что наш герой, превозмогая усталость, быстро встал. Не зная, что делать с руками, убрал их за спину.
Пианист ударил туш. И все ребята захлопали в ладоши. Они были рады, что получилось торжественно и весело. Только один человек — Обносов — не радовался вместе с другими. Он сутулился и кусал губы, решая для себя какую-то задачу…
— Кстати, пока Сережа танцевал с вами литовский танец, — сказала Евгения Викентьевна, — мне пришла в голову идея поставить еще один, шуточный, под названием «В ансамбле — новенький»! Партию новенького, надеюсь, исполнит Сережа.
— Народ помрет, — буркнул Обносов.
— Да, это будет веселый танец, — сказала Евгения Викентьевна.
— Спасибо, — сказал Шульгин, забирая цветок. Он тут же засунул его в карман и посмотрел на Витковскую. А та покачала головой — дескать, кто же так поступает?
Шульгин понял, осторожно вытащил гвоздику и направился к Витковской. Широченными шагами он приближался к ней, но цветок держал так же бережно, как только что Евгения Викентьевна.
— Это тебе, — сказал он. — Это ведь ты меня привела, отыскала такой алмаз…
Евгения Викентьевна подвела итог уроку, закончила и попрощалась. Танцоры помчались к лесенке, которая вела в раздевалки. Витковская сказала Шульгину:
— Подожди меня, — и побежала их догонять.
Впереди всех мчался Обносов. Вот уже до лесенки пять метров, три, два…
— Обносов! — окликнула его Евгения Викентьевна. — Подойди сюда.
Он остановился и не сделал больше ни шага. Евгения Викентьевна сама подошла и тихо сказала:
— Ты хоть сам понимаешь, что это подло? Тебе ведь уже пятнадцать лет!
— О чем это вы? — стрельнув взглядом, спросил Обносов.
— Хорошо, я объясню… Ты пришел к кукольникам и украл у них волка. Ты хоть понимаешь, что это — воровство? И что волка нужно немедленно вернуть?
Обносов покраснел и смотрел в пол. Он часто и гневно дышал, и левая рука его сжималась в кулак.
— Ладно, волка я верну… А за вора вы ответите. Я дома скажу, что вы меня вором обозвали, вам это не пройдет.
— Ох ты, еще обиделся, — дрогнувшим голосом сказала Евгения Викентьевна. — Какое обостренное чувство собственного достоинства!. Иди, Обносов, и лучше бы ты к нам не приходил.
— Даже так, да?.. Хорошо, вы это попомните. Вы меня будете упрашивать, чтобы я сюда пришел…
Шульгин — он даже не ожидал от себя такой прыти — быстро подошел к Обносову и крепко взял за плечо.
— Не стоит, парень, грозить чужими кулаками. Не советую.
— Да?! Ну, уж ты-то попомнишь, понял?
Обносов вскочил на лестницу, остановился и снова прокричал:
— Ты попомнишь, глиста в обмороке!
— Не обращай внимания, — сказала Евгения Викентьевна, с трудом улыбнувшись. — Обязательно приходи к нам, у тебя получится.
Зал опустел и словно бы даже осиротел, когда вслед за ребятами ушел пианист, а затем Евгения Викентьевна. Громадные люстры припогасли. Этот их малый свет наводил уныние, и, если бы из-за открытой двери не доносились хохот девушек и голоса парней, Шульгин не остался бы здесь ни минуты.
Танцоры проходили мимо и прощались. Переодетые, они были совсем не похожи на артистов. И только, может быть, в походке и в том, как прямо они держали спину, было что-то от танцев.
А вот и Наташа. Идет одна. Подошла, улыбнулась и протянула руку:
— До свидания, Сережа. Вы послезавтра придете?
— Ага, пока… Может, приду, — сказал он, поглядывая за рояль, на дверь, откуда должна была выйти Витковская.
Наташа постояла, будто хотела еще что-то сказать, но опустила голову и прошла мимо.
Витковская вышла не одна. Если бы она сказала «подожди нас», он бы знал, что ждет не только ее, но и Головко. Но она сказала «подожди меня», а вышла с ним, со своим партнером. Они прошествовали через весь зал и подошли к Шульгину. Витковская сказала:
— Познакомьтесь.
Головко протянул руку и с ожиданием взглянул в глаза Шульгину.
— Знакомы уже, — сказал Шульгин, не любивший церемоний.
— Вот уж нет, — сказала Витковская и притопнула ногой. — На школьном вечере — не считается. Ты был ужасен, Сергей. А теперь я хочу вас познакомить, чтобы вы стали друзьями. Не капризничай, дай руку. Пожмите на дружбу… Немного по-детски, зато искренно.
— Да какой из меня друг? — удивился Шульгин.
— Не все сразу, это приходит постепенно, — сказала Витковская. Она ухватила широченную лапу Шульгина и всунула в нее маленькую, изящную руку Валерия.
Деваться было некуда. Шульгин подчинился и пожал.
На улицу они вышли втроем. Как и вчера, падал снег, своей медлительностью подчеркивая тишину. В домах зажигалось все больше окон.
«И что они, как тандем, — все вместе и вместе? — недовольно подумал Шульгин. — Нужно заговорить с ними о чем-нибудь таком умном, чтобы этот Головко сразу сник и уж больше бы ни за что не подошел к Витковской в моем присутствии. Но вот о чем? Книжку я недавно прочитал «Новая астрономия», может, из нее?..»
— Понравилось тебе у нас? — спросила Витковская.
— Боюсь, что да, — хмуро ответил он.
— А я тебе что говорила? У нас — отличные ребята. Ты видел, какие они все красивые и одухотворенные?
— Ну, не сочиняй, — сказал Валерий. — Есть такие гады! Как, например, этот кавалерийский драгун Обносов. Он к любому парню подходит только с одной меркой: «Наклепаю или не наклепаю?».
— Какого-нибудь витамина переел, — сказал Шульгин.
— То, что он бандит, всем известно, — сказала Витковская. — А вы не можете с ним справиться?
— Не будем же мы лупить его кучей. А по одному этот драгун всех побеждает. Правда, раз наскочил на парня. Помнишь, к нам пришел Володька Федоров? Беленький такой, щуплый. Обносов и говорит: я, мол, этого блондина с ходу на колени поставлю. А Вовка услышал и говорит: смотри, мол, приятель, не ошибись… И всем стало ясно, что после репетиции драки не миновать… Так и случилось. Но драгун не рассчитал, что Володька уже второй год боксом занимается. Вышли после репетиции, свернули во двор к гаражам, и там состоялась дуэль. То есть вряд ли это можно назвать дуэлью. Только размахнулся драгун, а Вовка отклонился от удара и сам ему дважды — стук, стук по башке, тот и сел на асфальт… Знаете, как все пацаны полюбили Вовку!. После этого Обносов долго у нас не появлялся. И пришел, когда Вовка в другой город переехал. Нам даже казалось, что он бросит это свое «наклепаю или не наклепаю». А недавно одного кукольника избил, знать, за старое принялся.