— Как дела, Сережа?
— Понимаешь, я не могу пойти. В больницу надо, сосед заболел, а у него никого нет.
— Я так и знала, — сказала она. — Ты всегда был ненадежным, Шульгин. И безответственным, — махнула она рукой. — Но я думала, что в тебе это временно… Что я теперь скажу Евгении Викентьевне?
— О, это уже запрещенный прием! — подскочил к ней Достанко. — Мы на такие штуки не договаривались.
— Отстань, Коля, ты глупости мелешь… Но даже Евгения Викентьевна тут ни при чем, она это переживет. Это тебе, Шульгин, нужно, одному тебе и никому больше.
— Говорят же, сосед заболел, — сказал Достанко.
— Ну и что? Вместе и сходим к твоему соседу. А потом — сразу на репетицию. Ну, опоздаем чуть-чуть, Евгения Викентьевна поймет.
Шульгин повертел головой. Витковская вспыхнула, и уже слезы на глазах. Уже на ресницах дрожат — вот-вот хлынут по щекам. Передернула плечиками, отвернулась и села за парту. Руки уперла в подбородок и смотрит на доску.
Наполеоны сразу о чем-то заговорили, окружили Шульгина, заобещали, куда-то заприглашали.
Шульгин потоптался. Вздохнул. Подошел к Витковской.
— Ты не сердись, пожалуйста, я действительно не могу.
— Ладно уж, прости, побеспокоила… Думала, понравились ребята в ансамбле, и партнерша Наташа такая девочка хорошая… Ну, пожалуйста, голубчик, давай вместе подумаем, как тут сделать? В какой он больнице?
— В Куйбышевской.
— Вот и прекрасно! После школы сразу и зайдем. А потом — во дворец.
— Я подумаю, — сказал Шульгин.
— Подумай, Сережа, и ты убедишься, что все это можно сделать.
Прозвенел звонок.
— Связался ты с этими артистами, — сказал Достанко. — У них в реквизите все — от слез до кулаков.
Шульгин ничего не ответил. Медленно прошагал к своей последней парте.
В класс вошла тоненькая светловолосая девушка в больших очках. Голубая кофточка и темная юбка с пуговицами до самого низа плотно обтягивали ее грудь и бедра. Казалось, она только что сошла с демонстрационного ковра Дома мод. В руке она держала учебный журнал, и было видно, как дрожала оттопырившаяся обложка.
Девушка остановилась у двери, словно не решаясь пройти дальше. Настороженно вгляделась в ребят. Казалось, она не знает, то ли пройти в сторону, то ли уйти совсем.
Шульгин догадался, что это и есть новая учительница математики, которая заменит Маргариту Никаноровну.
Все встали из-за парт и пристально разглядывали ее, а Достанко громко сказал:
— Ты ошиблась, девочка. Это восьмой «А».
— Вот и славно, — улыбнулась она. — Как раз он мне и нужен.
Эти слова будто придали ей решительности. Она подошла к столу, положила журнал. Поздоровалась и попросила садиться. Не говоря ни слова, повернулась и стала смотреть на улицу.
Ничего особенного там не было. Как всегда, шли машины, падал снег, а на карнизе пятого этажа дома на противоположной стороне унылым рядком сидели голуби.
— Ну, братва, пропал, — тихо сказал Ионин и скомкал приготовленные для футбола листки. — Она из меня Лобачевского захочет сделать, а я и таблицу умножения не знаю.
— Пусть только попробует, — сказал Достанко. — И сама не заметит, как однажды на кактус сядет.
Все, кто это слышал, вздохнули. А учительница выдержала психологическую паузу и решила, что больше молчать нельзя.
Повернулась к классу и произнесла:
— Я рада, что вы умеете молчать. Значит, умеете и слушать.
— Тронную речь приготовила, — шепнул Поярков.
— Отныне мне доверено вести у вас математику. Зовут меня Виктория Сергеевна Каткова.
— Николай Александрович, — привстал и кивнул Достанко. И сел.
— Шутник, — улыбнулась учительница. И тут же улыбка исчезла. Указательным пальцем она прикоснулась к дужке очков и властно сказала:
— Мальчик, встаньте! Назовите фамилию. Сегодня я познакомлюсь только с вами. Итак?..
— До…станко.
— Отлично! А теперь сядьте, Достанко. И, если до конца урока я услышу хотя бы одну реплику, вы раз и навсегда станете моим самым нелюбимым учеником.
Достанко сел. Было заметно, как левая рука его судорожно теребила край пиджака.
— С остальными я познакомлюсь чуть позднее, когда будем беседовать у доски. Итак, сегодня я никого не буду спрашивать, объясню новый материал. А уж со следующего раза приступим к традиционной игре в вопросы и ответы.
Медленно и тихо начала она рассказывать. Писала на доске, изредка перебивала себя вопросом: «А почему так?.» Немного подумав, продолжала дальше. И было такое впечатление, что рассказывает она не какой-то знакомый, выученный давно материал, а будто он рождается в эту минуту.
В середине урока на ее бледных, почти прозрачных щеках проступил чуть заметный румянец. Она вдохновлялась все больше и больше.
Никто не перебил ее. Никто не помешал ей сделать научное открытие. Никто даже не заметил, как быстро пролетел урок.
Шульгин сцепил замком руки на затылке и слушал учительницу… Но что это? В одном из уравнений — ошибка. Он уже хотел было подсказать ей, но Виктория Сергеевна положила мел и отошла к столу.
— Все ли у меня правильно, не ошиблась ли я?
Несколько человек, в том числе и Шульгин, подняли руку.
— Слушаю, — обратилась она к Витковской.
— У вас там в уравнении при извлечении корня…
— Спасибо… Что у вас? — обратилась она к следующему.
— То же самое…
— А у вас, вы тоже поднимали?..
— И у меня то же, — сказал Шульгин.
Учительница улыбнулась и села к столу.
— Молодцы, — сказала она. — Я это сделала специально. Зато я теперь знаю, что на вас можно положиться: ошибусь — подскажете… Назовите, пожалуйста, мне ваши фамилии, я хочу поставить «отлично»…
В этот день в восьмом «А» только и разговоров было, что о новой учительнице. Многие девочки преобразились: они старались разговаривать и держаться так, как Виктория Сергеевна. А парни почему-то и на других уроках обходились без реплик и восклицаний. Даже Ионин и Аристов перестали играть в футбол.
«Неужели и она через несколько десятков лет будет с таким трудом нести по улице картошку?» — подумал о ней Шульгин.
Партия Медведя
В автобусе было много свободных мест. Они сели у окна. Шофер выбился из графика и теперь наверстывал упущенное время. Шульгин молча следил, как они обгоняли трамваи и троллейбусы. А Витковская, словно из благодарности, что Шульгин взял ее с собой да еще согласился пойти на репетицию, рассказывала ему о новом танце, который ставила им Евгения Викентьевна.
— Прошлый раз ты репетировал с нами литовский танец. А мы кроме этого начали «Лесную сказку». А может быть, со следующей недели начнем и «Новенького»…
— Выходим, — сказал Шульгин и пошел к двери.
— Помоги же, — попросила Витковская — она не торопилась сойти с подножки.
Шульгин протянул руку, и она, опершись, легко спрыгнула на асфальт.
— Экий ты недогадливый, не то, что Валерий.
— И правда, — сказал Шульгин, подходя к больничной двери. — Постой, я скоро… А если долго пробуду, не жди, я потом приду.
— Нет. Я хочу с тобой.
Шульгин вздохнул и открыл дверь. Подошел к овальному окошечку, за которым сидела седая девушка. Спросил:
— Можно пропуск к Устинову?
— Устинов… Устинов, — повторяла девушка, пока искала эту фамилию по спискам. — Вы кем ему приходитесь?
— Соседи мы, но… он просил, чтобы я пришел.
— К нему нельзя, молодой человек, только близких родственников пускаем. Пусть взрослые приходят. Вам нельзя.
Шульгин медленно подошел к Витковской.
— Ой, Сережа, что же делать? Помочь ведь мы ему не поможем?
Он молча кивнул и пошел за ней к выходу.
Они приехали к Дворцу культуры, быстро сняли пальто и поднялись в зал. Первой вбежала Витковская. Остановилась у двери и посмотрела на Евгению Викентьевну, которая в этот момент что-то объясняла танцорам.
— Простите, пожалуйста, за опоздание, мы…
— Да, Лариса, быстро! А где Сережа?
— Вот же он! — радостно показала Витковская на Шульгина.
Евгения Викентьевна подошла к нему.
— Кто к нам пришел во второй раз, придет и в третий. Мы тут посоветовались с ребятами и решили дать тебе партию Медведя. Трудно будет, но мы поможем.
— Спасибо, но…
— Никаких «но». Бегом переодеваться — и приступим… Так, встали на «Лявониху»… И-и, начали!.
Пианист ударил по клавишам, несколько пар закружились в танце.
— Идем, — шепнула Витковская. — Нас ждут.
Они забежали в дверь за роялем. Витковская втолкнула Шульгина за перегородку, и здесь он увидел одежду парней, которая была аккуратно развешана на специальной стенке. Внизу стояли спортивные сумки и обувь.
— Веселей, пожалуйста, в линию, в линию, — доносился голос Евгении Викентьевны. — Ровнее круг. Молодцы!
Ее звонкий голос заставлял торопиться и Шульгина. А когда он переоделся и вошел в зал, Витковская уже была здесь. Она приседала у станка и красиво отводила в сторону руку, сопровождая ее взглядом.
— Становись позади, — сказала она. — Делай то же, что и я.
На них никто не обращал внимания, и Шульгин подчинился. Но казавшиеся простыми в исполнении Витковской упражнения не получались у Шульгина. И все-таки он старательно копировал то, что делала она. И думал: «Зачем я здесь, когда меня Анатолий Дмитриевич звал в больницу?.. Ничего, надо воспитывать себя. Каждый человек собирает иногда волю, чтобы уметь ждать».
К нему подошел свободный от танца Валерий. Показал, как нужно держать руку, а затем оттянул носок и сделал грудь колесом.
— Выпрямись, посмотри туда, в верхний угол, и плечи разведи. Ты что, замерз?. Видишь, какая у нее линия? Держись так же, не горбись. И оживешь!
— Теперь — кадриль! — объявила Евгения Викентьевна. — Быстро, не останавливаться, начали! Веселее, с характером!.. Корпус! Положите корпус и голову на зрителя… А руки мягче! Нос — назад, на зрителя!! Молодцы! Отдыхаем.
Шульгин посмотрел на ребят и встретился взглядом с Наташей. Она улыбнулась и кивнула ему. И он кивнул. И тут же покраснел и отвернулся.