Мысль о том, что он может не только спасти золото, но и победить двух «головорезов», как сказал о них сосед, понравилась. Он даже почувствовал легкое головокружение. Но тут же подумал: «Спокойно, все только начинается…»
Молчун и коренастый остановились. Окинули взглядом просеку. Было похоже, что там уже лес кончался. Коренастый сказал:
— Так вот, теперь я знаю, куда идти. Можно и по линии, но это далеко и выйдем в безлюдное место. Нужно будет снова вертаться, километров десять топать. А мы — сюда, влево. Через полчаса окажемся на автобусной остановке… Пошли, пошли, не пожалеешь!
Шульгина это возмутило. Столько времени и сил потратил он, чтобы найти эту просеку, а теперь его заставляли покинуть ее, углубиться снова в лес, чтобы неизвестно какой дорогой идти неизвестно куда.
— Нет, — сказал он, — пойду по просеке. И вообще, надоело…
— Ты пойдешь там, где мы тебе укажем, — произнес молчун и толкнул Шульгина в спину.
Пришлось подчиниться. Но теперь Шульгин точно знал, на кого он истратит первую пулю — на молчуна! А если потребуется, то вторую — на коренастого. И это решено!
Но все же он не торопился, не мог достать пистолет. Он нервно оглядывался по сторонам, надеясь увидеть людей. Но теперь, в конце мая, редко кто приходил сюда.
Лес становился гуще. Деревья в наступавших сумерках сливались друг с другом. Редкие птичьи голоса лишь подчеркивали глубокую тишину.
Коренастый впереди ловко подныривал под ветки, обходил деревья и пни, не забывая поглядывать на Шульгина. При этом пытался поддерживать светскую беседу.
— А что у вас в Ленинграде еще интересненького?
— Город как город, — сказал Шульгин. — Приезжайте, сами увидите.
— Нам остановиться негде, кто примет?
— У нас и остановитесь. Сами вы из какого города? — спрашивал Шульгин, желая только одного — чтобы поскорее стемнело.
— Издалека. Из Ташкента, слыхал?
— Столица Узбекистана…
«Вот как вышло, — думал он, — хотел спасти золото и помочь Анатолию Дмитриевичу. А теперь, выходит, нужно спасать и самого себя…»
Можно было еще долго разговаривать с коренастым о Ташкенте. Там в блокаду жила мама Шульгина. Ходила в школу, а училась плохо, — скучала по дому и по своей «золотой мамочке Соне», которая осталась в Ленинграде. Но он молчал. Не мог он говорить о матери с этими гадами.
Он расстегнул пуговицу на куртке, пробрался под рубашку и у самого ремня взялся за рукоятку пистолета.
«Сейчас быстро влезу на елку, тогда ничего они со мной не сделают. Буду держать палец на курке, и все. Или вверх стрелять — услышат люди и придут… Они же не просто идут со мной — уводят все глубже в лес… А если стрелять, кто-нибудь обязательно услышит!.. Я должен быть сильнее!»
Сзади раздался громкий шорох — Шульгин обернулся. К нему, сжав обеими руками палку, метнулся молчун. Шульгин отскочил в сторону и выхватил пистолет.
— Стойте! — крикнул он, отступая дальше, чтобы видеть обоих. — Подойдите друг к другу, — приказал он, сдвинув предохранитель и наводя пистолет на молчуна.
Они оба ссутулились, чуть присели и впились глазами в пистолет. Они не торопились подчиниться и стать рядом. Коренастый косил взглядом на ближайшее дерево, собираясь, наверно, прыгнуть за него.
— Считаю до двух. Раз! — крикнул Шульгин. Он вытянул руку с пистолетом вперед и отступил еще на два шага.
Они боком сдвинулись и стали рядом. Молча смотрели на него, словно бы ожидая дальнейших приказаний. В руке у молчуна вздрагивала палка — он перебирал пальцами, будто она жгла руку.
«Если я спиной пойду назад, то через минуту потеряю их из виду. А они меня. Но они сразу кинутся вдогонку. И тогда будет опаснее вдвойне, потому что теперь знают о пистолете. И не успею сделать сотни шагов, как они меня прикончат этой дубиной…»
— Бросьте палку, — приказал он молчуну, и тот нехотя отбросил ее в сторону. — Теперь повернитесь ко мне спиной и обнимите друг друга за плечи.
— Да что ты задумал, парень? — начал было коренастый.
— Выполняйте, что сказал. Ну!..
— Ты где пугач такой взял?
Шульгин выстрелил вверх. Пуля срезала ветку, и она упала между Шульгиным и незнакомцами. Все трое посмотрели на нее, словно убеждаясь, что эту вещицу в руке Шульгина нельзя называть пугачом.
— Больше вверх стрелять не буду. Поворачивайтесь и кладите друг другу руки на плечи. Выйдем из леса — разберемся. А теперь — назад, к просеке, — говорил Шульгин срывающимся голосом.
— И почему не подчиниться — даже смешно, — если парень хочет поиграть, — весело сказал коренастый и повернулся первый. Это же сделал молчун. Их руки легли наперекрест, и молчун слегка согнулся, чтобы коренастый мог дотянуться до его шеи.
— Теперь идите. Расцепитесь — стреляю без предупреждения.
Молчун и коренастый пошли.
Шульгин дрожал от возбуждения и страха и все-таки радовался, что все случилось так быстро и просто. Он подивился собственной решительности, но тут же одернул себя: «Спокойно, теперь следи…»
— Ты хоть бы сказал: в чем дело? — не унимался коренастый. — А то приказываешь, грозишься. Тебя в школе чему учат? С этой штуки, что у тебя, в один миг человека на тот свет отправишь.
— Давно пора! — крикнул Шульгин, чтобы не сбиваться с властного тона. И тут же тише добавил: — Там видно будет.
— Во, на разбойника наскочили. Забирай, мерзавец, все забирай — деньги, еду, сапоги…
— Послушайте, вы!.. Никому не нужны ни деньги ваши, ни еда, — чуть не со слезами сказал Шульгин. Ему стало не по себе, что о нем говорят, как о грабителе. Даже пистолет опустил вниз.
— Тогда в чем дело?
— Все потом, — твердил Шульгин. — Теперь идите и не вздумайте снимать руки. Я знаю, кто вы, и знаю, зачем вы здесь.
На какое-то время эти слова заставили коренастого замолчать. Он торопливо семенил рядом с высоченным молчуном. Но рука уже не так плотно лежала на его спине.
— Вот что, парень, давай тихо разойдемся в разные стороны и забудем друг о друге. А не то мы возьмем тебя, как щенка, за шиворот и отведем куда следует. До какой наглости дойти — взрослых мужиков под пистолетом водить.
Разойтись в разные стороны было бы лучшим выходом для Шульгина, и, может быть, он клюнул бы на это предложение. Но Шульгин и теперь ясно видел перед собой молчуна в больничной палате. И понимал, что просто так эти двое с ним не разойдутся.
«Ничего, ничего, этими словами ты меня не расшатаешь, не из таких, — думал Шульгин. — Шагаете как миленькие и боитесь руки снять. Вот вместе и деревья обходите, и под куст вместе лезете — только ветки трещат. Если они случайные здесь люди и никакие не бывшие полицаи, то я попрошу извинения. А теперь пусть идут обнявшись, как старые друзья… Смешно, двое мужиков, а ведет их какой-то Шульгин. Они даже не пытаются сопротивляться — что значит элемент неожиданности… Посмотрели бы теперь мои однокласснички!.. Опять за свое, болван? Неужели не понять, что это не ты их ведешь, а пистолет, и не будь его, они давно бы прикончили тебя».
— Ой! — вскрикнул коренастый. — Кажется, ногу подвернул. Так болит, аж в глазах темно.
Они остановились, и коренастый приподнял правую ногу.
— Я не могу дальше, не сдвинусь. Больно! — говорил он и смотрел через плечо на Шульгина.
— Все правильно, так и должно быть, — сказал Шульгин. — Если очень больно, то ваш приятель понесет вас. Забирайтесь к нему на спину. И мне легче будет следить. Живо! Считаю до двух!
Такой оборот дела не устраивал молчуна и коренастого. Они о чем-то посовещались, и коренастый сказал:
— Ладно, так попробую… Только знаешь ли ты, куда мы идем? Кажется, не на окраину выходим, а глубже забираемся. И просеки не видать, потеряли.
— Знаю, — сказал Шульгин, трогаясь за ними.
Но он не знал, куда вел. Не знал, куда подевалась просека и где можно выйти из леса. Он со страхом думал о том, что становится темнее и темнее и что скоро он перестанет различать их брезентовые куртки, а значит, нужно будет совсем близко подойти к ним.
Рюкзак больно резал плечи, кружилась от усталости и напряжения голова. Он натыкался лицом на ветки и отводил их свободной рукой. Спотыкаясь, чуть не падая, Шульгин вел незнакомцев по лесу, еще не зная, не догадываясь, чем это для него кончится.
Как ему не хватало теперь отца. Или художника Вити. Или наполеонов, которые помогли бы довести этих двоих и сохранить не только золото, но, может быть, и его, Шульгина, жизнь…
Лишний свидетель
Стемнело. Двое пропадали, ныряя в кустах. Он их определял по звуку шагов и, как привязанный, следовал за ними, словно от них теперь зависело его спасение.
Они обошли толстый ствол дерева. Коренастый оглянулся.
— Тебе еще не надоело? — спросил он.
— Идите, — приказал Шульгин.
— Если надоело, — передохнем. Хоть покурим, а то выслуживаешься, как тюремный надзиратель.
— Нет, — сказал Шульгин. Он поднял руку и поправил рюкзак. Натертые плечи затекли и ныли, будто их медленно сдавливали тиски. В голову полезла всякая чепуха — дом, диван, школа. Гора гимнастических матов в спортзале. Так ловко лежали они там друг на друге. Так хорошо было бы взгромоздиться теперь на них, чтобы поспать.
«Нужно уходить. И чем быстрее, тем лучше. Удержать их все равно не сумею. А так хоть золото спасу. Выстрелить в них я не смогу. Даже если бы точно знал, что они враги, никакого права не имею стрелять в людей. А они подчиняются, делают все, что ни прикажу! Трусы, наверно? Я бы на их месте хоть что-то предпринял, хоть как-то постарался освободиться. Например, сговорился бы кинуться в разные стороны, а потом…»
Вдруг две серые фигуры мгновенно распались, метнулись к нему, так что он не успел отбежать. Падая, Шульгин зацепился рюкзаком за ветку, и она хлестнула его по глазам. Это молчун сбил его с ног и наступил на кисть, в которой был пистолет.
— О-о, — простонал Шульгин. А молчун вырвал пистолет и ударил ногой в живот. И еще раз — в лицо.