Шульгин помотал головой.
— Он всю жизнь подозревал в нем бывшего уголовника. А если узнает, то и разговаривать не станет — сразу в милицию…
— Нет, Сергей, по-моему, ты все страшно запутал. Нужно к этому подойти проще и серьезнее. Я понимаю, что такие вопросы решаются не каждый день, но все же можем и мы что-нибудь решать… В общем так, утром — я у вас. А ты расскажи отцу. Если сам не расскажешь, то придется это сделать мне. Тут не до шуток. Ты рассуждаешь, как ребенок, — раз ко мне хорошо относился, значит, я должен ему помогать. Убийца он, Сережа. Предатель и убийца. А ты решил о нем заботиться. Да его и теперь в самый раз — к стенке!
— Ему, когда началась война, было восемнадцать лет. А во-вторых, он сам себя уже давно поставил к стенке. Я знаю его всю жизнь. И знаю, как он жил все эти годы. Ему нужно помочь спастись, и я помогу.
Виктор понял, что у Шульгина действительно созрел план спасения и золота и Анатолия Дмитриевича, и теперь переубедить его было невозможно.
— Итак, утром я у вас. Часов в семь.
— Я буду ждать…
Шульгин ушел. Но чем ближе подходил к дому, тем яснее становилось ему, что нужно срочно предпринимать какие-то меры. Он и так потерял слишком много времени. Уже рассказал о тайне четверым, и безрезультатно…
После ужина Шульгин отправился к себе и лег на диван. В соседней комнате засмеялись родители — отец рассказывал что-то веселое.
«Сейчас они там закончат, и я позову его. Он разберется, что делать. Мы с ним придумаем… Что придумаем? Поедем в лес? Или все-таки пойдем в милицию?.. Нет, не то, не то…»
Думать о будущем он еще не умел. Легче было вспоминать прошлое, когда он, не обремененный заботами и тайнами, жил наедине с собой. И всегда рядом были эти двое таких разных мужчин — Анатолий Дмитриевич и отец.
Анатолий Дмитриевич интересовался жизнью Шульгина: спрашивал о школе, об учителях, о товарищах. Отец же призывал сына разделить его собственную жизнь, его заботы, удачи и неудачи. Он щедро делился своей жизнью с сыном, тогда как Анатолий Дмитриевич, обрекший себя на существование узника, только наблюдал жизнь других…
«Нет, отец и слушать не станет, чтобы ему помогать… В блокаду погибла его мать, моя бабушка Марья. И его старший брат, дядя Саша, — на фронте. И сам он вырос в детдоме… Не будет, не будет он ему помогать…»
Перед рассветом Шульгин встал с дивана и оделся. Подумал было зайти в комнату соседа и взять из пальто деньги. Но тут же махнул рукой, подошел к столу и взял из ящика двадцатипятирублевую бумажку — мама дала на пиджак к выпускному вечеру. Сунул в карман. Прислушался — в комнате родителей было тихо. Осторожно вышел в коридор и направился в кладовку. Снял рюкзак, надел соседову штормовку, взял фонарик и тихо вышел на лестницу.
«Утром явится Виктор. Конечно, он расскажет отцу, о чем мы с ним говорили. Но я буду уже далеко».
Шульгин вышел на улицу — темно, накрапывает дождь. Людей не видно, лишь в узком переулке застыл черный кузов легковой машины…
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
Наглухо к дереву
Шульгин поднял лицо кверху, к небу. И только теперь почувствовал, что идет дождь. Капли попали в глаза — он заморгал и опустил голову. Все та же боль в перетянутых шнуром руках. Прикрученные наглухо к дереву, они затекли. В них медленно и тяжело толкался пульс — кровь старалась пробиться дальше по телу и не могла…
Прислушался. Верхушку терзал ветер, и дерево покачивалось, вздрагивало — он чувствовал это спиной.
«Я ничего не вижу, — подумал он. — Может, они что-нибудь сделали с лицом? Ослепили меня, а я не почувствовал?.. Нет, это было бы слишком больно, и я бы знал, что ослеп… Нужно было этих гадов… по одному, пока держал в руках пистолет. Даже когда сбили с ног, нужно было ногами их в рожу, головой в глаз… Где они сейчас? Уходят, убегают, гадюки. Дурак, дурак! Ведь знал же я, кто они. И ждал, надеялся. Как же можно было?..»
Впереди в темноте что-то зашуршало, зашумело, будто кто-то пробирался сквозь густой кустарник.
Шульгин затаил дыхание. Шорох раздался ближе, и он услышал шаги.
«Все, добивать идут», — мелькнуло в его сознании.
Напрягая зрение, вглядывался в темноту и вдруг заметил двигавшуюся гору. Это был лось — Шульгин скорее понял, чем увидел его. Даже расслышал частое тяжелое дыхание. Видно, лось долго скитался по лесу и устал.
— Подойди, милый, отвяжи меня, — попросил Шульгин.
Лось остановился, наклонил голову, но тут же прыгнул в сторону и, ломая кусты, помчался дальше.
Шульгин рванулся за ним и застонал от боли. Он дергался и рвался, пока боль не наполнила тело и голову тысячами раскаленных игл, а к горлу подступила тошнота. Чтобы ослабить боль, выпрямился, прижался к стволу. Руки немного сдвинул вниз, стало легче. Он охрип от крика и решил ждать рассвета, чтобы снова звать на помощь. Верил, что кто-нибудь утром обязательно услышит и спасет.
«Как же было с самого начала не понять, чем это кончится? — подумал он. — Что ж, хоть за это спасибо, объяснили… Но все-таки я жив, потому что слышу, как падают мне на лицо капли дождя. Мне больно стоять. Я чувствую, как живет мое тело. Вот и дерево раскачивается из стороны в сторону, будто хочет сдвинуться и пойти по лесу».
Он переступил с ноги на ногу и до крови закусил губу, пытаясь справиться с рыданиями. Не получилось. Тихо застонал и захлюпал носом, как ребенок. Он слушал, как высоко над головой по верхушкам деревьев ходят волны дождя.
«А эти клопы уйдут. Может, только на границе их остановят. Но не такие они болваны, чтобы не знать, куда идти и что делать. Если уж приехали к тайнику, то все продумали. Не то, что ты, олух… Как же не заметить было, что они следят?..»
Задрожал подбородок, а к глазам подступили слезы. Несколько минут медленно покачивал головой, ни о чем не думая, впадая в забывчивость. Он не жалел себя. Он был себе противен. И не мог себе простить, что пошел один.
Захотелось пить. Поднял голову и ловил редкие капли, пока не понял, что так не напиться.
Он думал о том, что эти двое были постоянно рядом с ним — в Ленинграде, в поезде, на автобусной станции.
«Они держали меня, как снайперы, на прицеле…»
Шульгин перебирал в памяти всех, кого встретил по дороге сюда, — три старухи с эмалированными ведрами, парни в студенческих куртках с эмблемами и еще какие-то люди без особых примет. Коренастого и молчуна среди них не было.
«Да если бы я и увидел каких-то подозрительных типов, разве это бы меня остановило? Но я бы догадался кому-нибудь сказать, что за мной следят. И тогда все было бы просто… А что касается дороги в автобусе, то, кроме веселого деда с петухом, и вспомнить некого. Такой художественный образ — век не забудешь».
На коленях у деда сидел красный петух и задумчиво поглядывал в окно то левым, то правым глазом. Дед смеялся беззубым ртом и через голову петуха рассказывал байки о том, как его Петя побеждал всех деревенских дворняжек. При этом он осторожно поглаживал шею и крылья мужественной птицы.
Было видно, что Пете нравились истории, в которых главным героем был он сам, а потому петух вытягивал шею и, раскрыв желтоватый клюв, орлом смотрел на пассажиров. Иногда его раздражало радио, по которому шофер объявлял остановки, и Петя нервным жестом приподнимал ногу с острой шпорой.
Одна старушка, в панамке дачного вида, обернулась и едко спросила у деда:
— Что ж вы с им-то в жару мотаетесь? Уж-то у вашего петуха своих делов мало?
— Хулиганов боюся, — сказал дед. — Я з им до города ездив, штоб жулики не пристали.
Пассажиры автобуса посмеивались, глядя на петуха и на деда, а Шульгин, сидевший рядом, протянул руку и хотел было погладить красный гребень. Но петух больно клюнул в большой палец и с грозным видом уставился на него.
— Ты, братка, не чепай майго певня — не любит он непрошеной ласки. Хто его кормит, того он и понимает… А ну, Петя, споем добрым людям?
И дед хрипловатым, словно простуженным голосом затянул:
Беларуская рубаха — хиба ж гэта не мяшок, —
Рукавочки завяжы, и што хочаш палажы…
Тут Петя хлопнул широкими крыльями по чешуйчатым ногам и рявкнул басом: ку-р-р-ку-у…
Шульгин уже не мог удержаться и захохотал вместе с другими пассажирами.
— Следующая остановка — Загатье, — объявил шофер.
Шульгин вздрогнул, ему нужно было выходить.
— Далеко тут до леса? — спросил он деда.
— Да с километр. Выдь за село, а там — по левой руке — пряменько по дорозе… Турыст небось, га?
— Турист, турист, — кивнул Шульгин, продвигаясь к выходу.
— Здалеку адкуль, ти близка де?
— Издалека, дедушка, из Ленинграда.
— Ой! — вскрикнул дед. — У меня ж там племянница! Болеет, бедная, так просила лекарство достать, прополис называется. А тут как раз у нашу аптеку привезли. Можа, зайдешь, милы чалавек, я бы ей с тобой и послав, га?.. Я ж во тут-ка, зусим близка… Сам збирався ехать, дык нашто тяпер?
— На обратном пути, дедушка, обязательно возьму, а то еще в лесу потеряю. А теперь я бы вас попросил, не одолжите ли мне лопату? Впопыхах забыл, а в лесу она мне пригодится.
— А когда ж ты обратно?
— Думаю, завтра.
— Ну и добра, пойдем, я табе дам хар-рошую лопату. С самай войны ховаю от племянников и внуков. Им она забава, а мне память, што усю вайну сапером быв… А вось и хата моя, справа, под ясенем…
Автобус остановился. Дед привел Шульгина к себе в дом. Из-за старой доски в сенцах достал коротенькую, удивительно чистую лопатку и протянул Шульгину:
— Так я чакать буду, придешь?
— Обязательно, дедушка. На обратном пути — я у вас. А пока до свидания, дело у меня серьезное, — махнул рукой Шульгин на прощание деду и петуху и двинулся по деревне.
«Деда подвел… Лопату взял, обещал лекарство захватить, а тут, может, и не увижу никогда этого деда… Подвел деда…»
Вскоре деревня кончилась. Было тепло, и пели жаворонки. Внизу, у крохотной то ли речки, то ли канавы, привязанные к колышкам, паслись пестрые телята. Некоторые жалобно смотрели на него, надеясь, наверно, на чудо — что он подойдет к ним и отвяжет, и они будут носиться на воле. А может, они ждали и не этого, а просто хотели, чтобы он побыл с ними, погладил их, потому что они уже давно соскучились по людям.