… Ему не хотелось подниматься, чтобы идти дальше. Хотелось в одно мгновение перенестись на родимый зеленый диван и, глядя в потолок с такими знакомыми трещинками, вспоминать события этих дней. Но Шульгин пересилил себя и забросил рюкзак за спину…
Он начал уставать, а подняться после того, как сел, было труднее и труднее. В промежутках между приступами сомнений стало вспоминаться детство: мама, сестра, отец. Все они были там, в его детстве, точно такими же, как сейчас, и только он, маленький и капризный, совсем не похож на теперешнего.
Однажды к ним из-под Новгорода приехал мамин брат — дядя Женя. Он привез дымчатого котенка. Его так и назвали — Дымок. И что за дружба началась у Сережи с этим животным! Он гладил его и кормил, хохотал, когда котенок с разгона повисал на скатерти и стаскивал ее на пол. И в конце концов так полюбил Дымка, что и сам захотел стать котенком. Бегал вместе с ним на четвереньках, гонял по комнате катушку ниток, ронял стулья и врезался лбом то в шкаф, то в стену. А если хотел есть, то громко мяукал и терся о мамину ногу.
Родители испугались, что слишком близкое общение сына с котенком может плохо подействовать на ребенка, а потому отдали Дымка знакомым.
Долго скучал и горевал Сережа, не представляя себе жизни без Дымка. Но потом стал забывать его. Присмотревшись к собакам, понял, что нет на свете животных лучше них… И когда приезжал дядя Женя, дергал его за руку и просил: «Привези мне, пожалуйста, собаку… Ну, пожалуйста, любую дворнягу, только привези…»
— Я не люблю собак, — однажды сказал дядя Женя.
— Почему?
— Потому что они нас чуть не загрызли, когда мы бежали из немецкого плена.
— Ты был в плену?
— Да. В сорок первом меня ранили под Смоленском. И раненого взяли в плен. Увезли в Германию, чтобы я там работал. Я работал. Однажды ночью мы подрезали проволоку и бежали. Нас не заметили. А утром мы услыхали, что нас догоняют собаки… Видишь, как они меня ели? Вот, посмотри на руки. — Сережа видел белые полосы на руках и розовые точки. — И здесь… — Он показал плечо, испещренное белыми полосами и розовыми точками. — И здесь!.. — Он расстегнул воротник, и на шее было то же самое. — Я их ненавижу, — сказал дядя Женя, застегивая рубаху. — Это, может быть, одно из немногих животных, которое можно натравить на человека. Если не единственное.
— Они не виноваты, — сказала мама Сережи. — Они ничего не понимают и думают, что так надо. Даже гордятся, что служат своему хозяину. Виноваты хозяева, которые не стыдятся учить собак рвать людей.
— Дядя Женя, ты все-таки привези мне собаку. Я ее так научу, чтобы только защищала людей, а не кусала. Чтобы только спасала тех, кто в речке тонет… Я знаю собак, они добрые.
«И все-таки у меня была собака. Недолго, всего один день, но она была моей и ничьей больше».
Шульгин вспомнил, как однажды весной родители взяли его с собой за город. Погуляли по лесу и вышли к Неве. По реке шли последние льдинки с Ладоги. И тут на одной из них он увидел собачонку. Сбежал к воде и свистнул. Собачонка медленно подняла голову, посмотрела на берег и вновь уронила ее на передние лапы.
Шульгин медленно пошел по берегу. Потом побежал у самой воды, на ходу сбрасывая пальто, шарф, шапку. Вслед ему что-то кричали родители, но он даже не обернулся. Бросился в воду и быстро поплыл к льдине. Оказавшись рядом с собачонкой, протянул руку и быстро стащил ее в воду. К счастью, до берега было недалеко. Он благополучно выплыл на мелкое и вынес собачонку из воды.
Родители тут же повели его в ближайший дом. Шульгина переодели в сухую одежду, которую дал хозяин дома, и заставили парить ноги в тазу. Щенка вытерли насухо полотенцем и положили к печке. Налили теплого молока, но оно так и осталось нетронутым.
К вечеру одежда Шульгина высохла, и он вместе с родителями отправился домой.
Щенку было хуже и хуже. Он и дома не взял еды. Весь вечер лежал с закрытыми глазами, дрожал и тихонько скулил. А ночью, когда все уснули, щенок умер. Говорили, что от переохлаждения…
После этого Шульгин уже не хотел заводить собаку. Правда, когда смотрел на чужих собак, в груди возникало холодеющее пространство. Он отворачивался и шел домой. Хотелось чем-то занять себя. Нередко, увидев склонившуюся над учебниками сестру, он чистил кремом ее сапоги или чинил замок в ее портфеле. Она всегда радовалась этому. А когда получала стипендию в университете, приносила ему апельсины, от которых квартира наполнялась радостным запахом. И говорила: «Ты и представить себе не можешь, как я счастлива, что у меня есть брат. Именно такой — длинный и добрый. И дан ты мне на всю жизнь, представляешь? А я — тебе…»
«Говорить — говорила, а сама замуж вышла… Не раскисай, Шульгин, не время», — сказал он себе и поднялся. И тут — будто мороз по коже. И сразу в жар бросило: он увидел раскидистое дерево — дуб. За дубом стояла сосна с обломанной верхушкой.
«Вот они! И дуб и сосна… Да, но где-то здесь, он говорил, должен быть колодец. Даже если зарос, все равно его можно отыскать». Он пошел вокруг дуба и чуть в стороне увидел густой клок травы. Здесь она была темнее и выше. Подошел ближе — трава росла по краю круглой ямы. Раздвинув ее, фонариком посветил на глубокое дно — там лежали сгнившие сучья, а на истлевших листьях сидел черный жук.
Еще не веря, что нашел, еще не надеясь, что это именно тот дуб, о котором говорил Анатолий Дмитриевич, отошел от ямы, бывшей когда-то колодцем, и опустился на землю. Кусал травинку и с любопытством смотрел на могучее дерево. Толстая кора покрывала ствол. У самой земли она обросла зеленым мхом. Широкие ветви густо росли в стороны. Ни один лист на них не задрожит, не шевельнется…
«Так вот ты какой, хранитель тайны! — восхищенно подумал Шульгин и встал. Он подошел к дереву и положил ладони на ребристую кору. — Но если даже я ошибся, то все — на этом конец моего пути. И пусть на мою голову посыплются упреки, что отправился один и вернулся с пустыми руками, но это точка. Зайду к деду с петухом, возьму лекарство, а потом — домой. Пора думать об экзаменах…»
И тут он вздрогнул от неожиданного голоса:
— Не пойму, как это получилось?..
— Я сам не пойму, — глухо добавил другой. — Искать надо, давай скорей.
— Куда скорей? Выскочишь в открытую — считай все пропало.
— И тогда не пропало. Только бы выскочить. А там — хватит церемониться.
— Нет, пацана я не трону, мы шли только за золотом.
— Тише! Давай скорей…
Голоса затихли. Шульгин выглянул из-за дерева. Впервые в жизни он испугался людей. Он понял, что эти двое ищут его. Постоял. Подождал. Послушал. Освободился от рюкзака и, крадучись, направился в ту сторону, откуда совсем недавно доносились голоса. Остановился, не зная, куда идти… Вот снова заговорили, теперь уже вдали, и разобрать Шульгин ничего не мог.
«За мной следят! — мелькнуло в сознании. — Тише, тише, — приказывал он не только себе, но и своему сердцу, которое с гулом стучало в груди. — Они приехали за мной, они следят!. И хотят выскочить на меня, потому что и так валандались! Бежать отсюда, скрыться, пока они здесь, и бежать!..»
Пригибаясь к земле, он осторожно пошел на звуки, доносившиеся справа от дуба. И вдруг из-за толстой березы увидел двоих. Один — высокий, другой — маленький. Оба в темных брезентовых куртках, в узких зеленых брюках, заправленных в низкие сапожки. На обоих — темные шапочки с желтыми козырьками, над которыми что-то написано красными буквами. У коренастого в руке был топор с черной ручкой, а высокий опирался на толстую березовую палку. Он стоял спиной, и поэтому лица его Шульгин не видел.
Шульгин присел. Он не спускал глаз с незнакомцев. Те пристально оглядывались по сторонам и тихо переговаривались.
«Меня ищут, точно меня. Кого они еще могут искать, не корова же у них заблудилась?.. Какие они оба здоровенные и ладно скроенные. Попробуй справиться с ними…»
Он был уверен, что приход этих людей в лес связан с ним. Но думать об этом было страшно — проще представить, что это случайные люди и что их присутствие в лесу не связано с тайником… «Конечно случайные! Просто туристы, которые даже оделись абсолютно одинаково… Нет, Шульгин, не лги себе. Это полицаи! Это о них говорил Анатолий Дмитриевич. Уходи из леса. Или дождись, когда уйдут они. Если это бандиты, они закопают тебя тут же, в лесу…»
… Теперь, привязанный к дереву, под ливнем он думал о том, что даже тогда, в ту минуту, был счастлив, потому что свободен. Тогда он и представить не мог, что его ждет…
Тайник
До самого вечера Шульгин пролежал под кустом. Поднялся, лишь когда стемнело. Теперь он знал, что всякую минуту здесь могли появиться его преследователи.
Можно было использовать темноту и выбраться из леса. Отказаться от затеи — найти тайник самому, — войти в деревню, рассказать, зачем он здесь, и привести людей. На худой конец, можно было выйти на шоссе, сесть в автобус и сразу же позабыть о лесе, об этих брезентовых куртках и в том числе о тайнике, к которому он так стремился и который теперь грозил ему опасностью.
«Нет! — сказал он и укусил себя за руку. — Нет, ты не сделаешь этого! Ты не выйдешь на шоссе!»
Шульгин понял, что им пыталась овладеть трусость. И если бы он не поборол ее, вышел из леса, этот его поступок вырос бы в постоянную боль, в боль за прошлое, в котором уже ничего нельзя исправить. «Такое себе потом не прощают», — решил он и стал думать, как быстрее подкопать у дуба и, если тайник окажется здесь, как незаметно выйти с ним из леса.
Появилась луна, сгустились тени. Возвышающийся невдалеке дуб стал походить на стог сена. В стороне от него не могла угомониться какая-то птица. Ее суховатый голос хрипел, как заигранная пластинка.
Над лесом, раскалывая тишину ревом двигателей, пролетел реактивный самолет. И хотя Шульгин никогда не был в его кабине, теперь обостренным сознанием увидел ее всю в приборах, стрелках, лампочках и увидел пилота со штурвалом в руках. Пилот даже подмигнул ему, даже сказал: «Спокойно, парень, если что — рассчитывай только на самого себя!»