— Щенок вонючий! Я те покажу водить под пистолетом. Еще не дорос, скотина, до этого… Проверь у него рюкзак, — приказал он коренастому.
Железные руки вытряхнули Шульгина из лямок — он будто куль ткнулся лицом в траву. Голова от удара гудела, живот свело судорогой от боли.
— Все правильно, золото!
— Три месяца следить и потом потерять этого сопляка здесь… Вмажь ему по ребрам.
Коренастый подскочил к Шульгину, и тупой нос сапога врезался в живот.
Шульгин потерял сознание. Некоторое время лежал неподвижно. Потом зашевелился, прижался горящим лицом к траве. На мгновенье показалось, что он остался один. И тут же расслышал:
— Спроси, если мы его не прикончили.
Шульгин закрыл глаза. Ему нужно было время, чтобы прийти в себя. Он еще не думал, не хотел думать, что все кончено.
В это время горячая рука забралась к нему под рубашку и легла на грудь, на сердце.
— Живой!
— Спроси: кому он рассказывал о тайнике?
— Эй, питерский, очнись… Ты слышь? Посвети, я посмотрю, может, притворяется? Тогда ухо отрежу.
Щелкнула кнопка. Ослепительный прожектор ударил Шульгина по глазам. Он зажмурился и отвернулся.
Коренастый стал закручивать волосы на пальцы.
— Больно-о, — простонал Шульгин.
— Ага, значит, порядок! Ну, кому говорил про соседа и про золото? Отцу? Говори, щенок.
— Не помню…
— Ясно. Лупи его! Возьми кол и отдубась хорошенько. Говори, гаденыш, иначе навеки останешься в лесу.
Теперь в пальцах коренастого, затрещало ухо. Шульгин почувствовал такой жар, будто к уху поднесли раскаленный утюг.
«Они же пытают меня», — то ли удивился, то ли спросил у самого себя Шульгин.
— Больно! — закричал он и перевернулся, чтобы избавиться от железных пальцев.
— Говори!
— Гады вы! Оставьте рюкзак и уходите, иначе пожалеете.
— Ах, шпана, еще угрожать? — Молчун ударил Шульгина фонариком по голове. Сказал коренастому: — От полудурка ничего не добьешься. Надо кончать с ним.
Единственное, что видел Шульгин, это бьющий в глаза луч электрического фонаря. Вокруг него расползлось черное пространство, скрывавшее врагов.
«Они убьют меня… убьют!..»
— Нет! — крикнул он. — Недалеко уйдете. Все равно вас схватят, как пауков… Трусы… Предатели…
— А ведь ты воистину дурак. Другой бы на твоем месте стал в ногах валяться, жизни просить. А ты, видать, идейный, за родину подыхаешь.
Молчун плотнее положил палец на курок.
«Не молчи, не молчи! — кричало внутри Шульгина. — Пока ты жив, не молчи! Не так-то просто им убить меня, только не молчи!..»
— Не один я подохну! — крикнул Шульгин. — Я видел тебя, предатель, в больнице. И сказал, кому надо. Я видел, что ты шпионишь за мной. Но и за тобой следили. Теперь лес оцеплен, вас ждут!..
Шульгина несло. Он хватался за соломинку, сам того не понимая, что его слова остановят руку молчуна.
— Мне и пистолет выдали, чтоб я вас, гадов…
Он замолчал. Несколько секунд было тихо. И тут раздался голос коренастого:
— Стой! На мокрое я не пойду. И уговора не было…
— У, чурбан серый! Тогда я пойду. Давно по тебе тюремная охрана не рыдала? Так еще зарыдает, если его оставим живым.
— А что, если он говорит правду?
Шульгин привстал. Тело не слушалось, и он валился на бок. На мгновение в ярком свете он увидел забинтованную голову. Ему даже показалось, что глаза из глубины бинтов внимательно смотрели на него, словно бы не понимали, что происходит… И, сам того не желая, Шульгин спросил: «Как же вы могли, Анатолий Дмитриевич? Как вы могли?..»
— Мы и так уйдем, — сказал коренастый и достал носовой платок. Быстро вытер лицо и руки и спешно спрятал в карман. — Мокрые дела — не мои. Привяжем к дереву, а в такой глухомани не скоро найдут. Но если даже и найдут, мы будем далеко. Что толку стрелять?.. Вот шнур.
Шульгин уцепился пальцами за корень, встал на колени и быстро пополз в сторону. Его тут же настигли. Подтащили к дереву. В стороне дважды грохнуло, и коренастый присел.
— Это гром, дурень. Ты со страху в дите превратился.
Быстро прикрутили тонким шнуром к стволу.
— Вяжи прочней, чтобы эта обезьяна раньше нас не выскочила из леса. Дай проверю, посвети… Нормально. И тут пару раз крутни, чтоб не перетер о дерево, — приказал молчун.
— Не перетрет, шнур капроновый. Скорей можно дерево перетереть, чем его.
— Уходим… Постой, он в себя там золота не напихал?
Пока коренастый проверял карманы, а потом выбрасывал из рюкзака все лишнее, молчун светил фонариком и говорил:
— Так тебе и надо, сопляк. Влез не в свою жизнь, кукуй теперь. Ты видел это золото? Оно от крови красное, с нашей судьбой перемешано. Теперь скули тут, пока не подохнешь… Что ты там возишься? — крикнул он на коренастого.
— Идем, — отозвался тот. — Посвети, мы тут не насорили?
Он стал ходить вокруг дерева, тщательно приглядываясь к траве. Молчун светил ему и тихо говорил:
— Если освободят, — не вздумай стукнуть. Помни: не успеешь вернуться в любимый город, тебя встретят. Двоих ты уже видел…
Молчун взвалил на спину рюкзак с золотом, Шульгин услышал, как глухо звякнули бруски.
— Иди первый, — приказал он коренастому.
Прошуршали кусты. Стало тихо.
— Вы за это поплатитесь, — прошептал Шульгин. И тут же в страхе и бессилии закричал: — Гады!..
— …ады, — откликнулось эхо.
ГЛАВА ВТОРАЯ
Ни капли тщеславия
Шульгин жил в одном из старых районов Ленинграда, в большой коммунальной квартире. Был он высокого роста и на широких плечах носил крупную голову, которую покрывали темные кудрявые волосы. Руки при ходьбе, если в них ничего не было, держал за спиной. Он редко улыбался, и многие предполагали, что Шульгин замкнутый и даже злой парень.
Иногда на улице к нему подходили тренеры по баскетболу — уговаривали заняться спортом. Прочили чемпионские лавры, обещали поездки по городам страны и даже за границу. «Ты посмотри на себя, ты же вылитый спортсмен! Ну разве не обидно — походить на баскетболиста и не быть им?..» Но Шульгин тихо говорил в ответ: «Обойдемся», — и шагал от тренера в противоположную сторону.
Шульгин не был тщеславен. Никакие победы не прельщали его, а лавры не привлекали своей красотой. Потому что с самого рождения единственной радостью Шульгина был сон. Он спал уже пятнадцать лет; проспал грудной возраст, детский сад и семь с половиной классов средней школы.
Но не лежал он круглые сутки в постели и не храпел на весь квартал. Он жил почти так же, как все его ровесники: ходил в школу и кино, бегал на лыжах и на коньках и даже, что самое удивительное, учился без двоек.
С первого взгляда могло показаться, что Шульгин подвижный и одухотворенный парень. Однако в школе прекрасно знали, что он — соня, что его никто и ничто не интересует и что поэтому у него никогда не было и не будет друзей.
Да и жил он словно бы из-под падки. Школу посещал потому, что никто не позволял ему оставаться дома. А в кино или на каток ходил только потому, что сестра не разрешала весь день валяться на диване. И так далее до бесконечности.
Если бы у него спросили, зачем он живет, вероятно, Шульгин долго бы соображал, что на это ответить. Но таких вопросов никто ему не задавал. И он продолжал свой бесконечный сон без каких-либо замечательных сновидений (иначе мне пришлось бы рассказывать о том, что ему снилось). То есть Шульгин был среди нас, но его могло и не быть, и ничего от этого не изменилось бы в нашем мире.
Кто знает, может быть, мы о нем так ничего бы и не узнали — мало ли в нашем городе таких людей, которые спят даже тогда, когда глаза у них открыты, — если бы не случились одно за другим несколько чрезвычайных событий…
Срочно требуется нокаут!
Время подходило к четырем. По широкой улице мимо школы проносились легковушки и грузовики, разбрызгивая к тротуарам намокший снег. Прохожие торопились в помещения, чтобы не мокнуть на асфальте. Школьный народ разбрелся по домам, и только в восьмом «А», где учился Шульгин, — собрание. Тут решают, как помочь ему проснуться.
Пришли к этому стихийно — так часто случается в любом нормальном классе… Говорили о текущих делах: двойки не исправляются, заметки в стенгазету не пишутся, театры коллективно не посещаются, и вдруг маленький Миша Плахов положил голову на руки и уснул.
Заметили. Срочно обнародовали этот вопиющий факт. Все засмеялись, кроме двух второгодников. Разбудили и, пока Миша смущенно улыбался, ему будто на лоб штамп поставили: «Эх ты, Шульгин Второй!»
Этого было достаточно, чтобы нормальный класс во главе со старостой Томой Железной начал обсуждать явление «Шульгин». Долго спорили, как на него повлиять. Оба классных второгодника — Ионин и Аристов — как всегда, молчали — играли в футбол. Наконец удалось прийти к единому мнению: для начала надо затащить его на школьный вечер, посвященный Международному женскому дню.
— Гол, дубина! — заревел Аристов, тараща глаза на Ионина.
— Потише, оседлые, — сказала Тома Железная.
Ребята подождали, пока они там успокоятся, и кто-то сказал:
— Не придет, и говорить нечего…
— Конечно! У нас — своя жизнь, а у него — своя…
— Если взяться как следует, обязательно придет, — сказал Вася Горохов. А Людмила Силич, как всегда, категорически сказала:
— Нужно прикрепить сильного товарища с педагогическим уклоном.
— Стимул нужен, без стимула — невозможно, — перебили ее.
— К нему нужно обязательно прикрепить, — твердила Силич.
— Хватит, — сказала Лариса Витковская. — Просто его нужно как следует встряхнуть. Я где-то читала, как один знаменитый боксер попал в автомобильную катастрофу и перестал говорить…
— Отказал речевой анализатор, — сказал Юра Поярков.
— Ну да, — подтвердила Витковская. — И все думали, что он уже никогда не заговорит. А потом он снова пошел на ринг, там его послали в нокаут, и он заговорил! Так и нашего Шульгина следует послать…