Так что же, мне придется ждать еще три дня? От подобной мысли в глазах у меня потемнело; я чувствовал, как ярость захватывает меня всего, и опять, как это бывает в тех случаях, когда меня терзают чересчур сильные эмоции, кончики пальцев у меня онемели. Почти теряя сознание, я рухнул на стул и бросил руки поверх разложенных бумаг. В тот же миг все необъяснимые чувства оставили меня. Мне показалось, что на пару минут я потерял сознание. Когда же я открыл глаза, вокруг царил полный покой. Я ощущал уверенность в себе и собственном будущем – и не сомневался в том, что именно сейчас занят наиболее необходимым делом изо всех возможных.
Уверенным движением я разложил перед собой листок, который все это время лихорадочно скомканным находился в моем кулаке. Это был клочок бумаги, вырванный из газеты. Даты не сохранилось, но бумага пожелтела и сделалась хрупкой: несомненно, газета была старой. Шрифт, который давно уже не используется, также свидетельствовал об этом.
Заметка выглядела странной: мутная (как выходило на печати в те времена) фотография женщины, видимо красивой, оборванная до середины туловища. Дизайнер пытался сделать снимок более наглядным и обводил некоторые черты лица карандашом, но эти линии выглядели карикатурно и лишь уродовали внешность. Статья касалась какой-то театральной постановки, но и она была оборвана. Тщетно я пытался вникнуть в содержание текста – не менее половины слов остались лишь фрагментарно.
Наконец я понял, в чем причина, и начал смеяться. Я смеялся мелким, сотрясавшим все тело смехом – и радовался тому, что в доме нет никого, кроме меня, и никто, следовательно, этот нервный хохот не услышит.
Я попросту пытался вникнуть в содержание не той газетной страницы!
Все еще смеясь, я перевернул листок. Моя догадка тотчас подтвердилась. Окруженный разорванными заметками, необходимый для сохранения текст был обведен толстой линией синим карандашом. Только что совершенная ошибка не вызвала у меня даже ничтожной досады – наоборот, она как будто дружески вернула меня в роль исследователя дедовского внутреннего мира. Если внешний мир мистера Дерби Коннора Эллингтона заключался в изрядном материальном состоянии, которое было описано в его завещании, то внутренний… О, с ним все обстояло гораздо сложнее. Однако истинный наследник получает в свое достояние оба наследства – и очевидное, и тайное; в противном же случае он утратит и то немногое, что попало к нему в руки. Сейчас у меня не осталось уже ни малейшего сомнения в этом обстоятельстве.
Заметка, привлекшая внимание деда, гласила:
«Нью-Шорем. ЗАГАДОЧНАЯ СМЕРТЬ КРИСТИАНА УЭСТА. Редактор широко известного в Нью-Шореме журнала “Утренний ответ” Кристиан Уэст был обнаружен мертвым сегодня утром в собственном доме. Смерть наступила от неизвестной причины. До нынешней поры Кристиан Уэст не был замечен в опасных для здоровья привычках. По отзывам докторов, он также никогда не был подвержен серьезным заболеваниям. Тело Кристиана Уэста лежало на кровати в мирной позе. Когда санитары морга наклонились над ним, дабы забрать его в надлежащее место, кот, лежавший на теле покойного, внезапно изогнулся, взвыл, разорвал руку одному из санитаров и вылетел в окно. Об этом происшествии санитары рассказали в больнице, где пострадавшему оказывали первую помощь».
История немного странная, но в общем ничего шокирующего она не содержала, по крайней мере на первый взгляд. Возможно, дед по личной инициативе пытался расследовать эту несколько загадочную смерть редактора журнала? Но почему? Не исключено, конечно, что мистер Эллингтон лично был знаком с этим Кристианом Уэстом, ведь дедушка, как теперь я выяснил, писал художественные произведения и, несомненно, рассылал их по разным печатным изданиям. Вряд ли он ограничивался перепиской с Говардом Лавкрафтом, который по тем временам вовсе не был влиятельной персоной в издательском мире – настоящая слава пришла к нему, как это случается в большинстве случаев, только после смерти. Я даже не исключаю, что этот Кристиан Уэст, будучи редактором журнала, обладал куда большими издательскими возможностями, нежели великий писатель, который не владел ни одним журналом и зачастую сам зависел от подобных «Уэстов».
Так или иначе, какие-то данные почти наверняка содержатся в оставшемся после деда архиве. В данном случае меня в первую очередь интересовал внутренний мир моего деда, поскольку собственно странная смерть Кристиана Уэста не имела ни малейшего отношения к нашей семье. Я перерыл все бумаги, которые поспешно принес вчера, но не обнаружил там больше ничего связанного с гибелью редактора «Утреннего ответа». Что ж, время снова посетить тот странный заброшенный сад и войти в пустующее здание. На сей раз я подготовился куда более тщательно и взял с собой трехколесную тачку вроде тех, на которых бродячие торговцы перемещают свой товар, а сборщики мусора – подобранный на улицах хлам. Откуда подобная тачка имелась у дедушки, я понятия не имел; впрочем, он был хозяйственным и некоторые роды его деятельности, особенно в более ранние годы, оставались для меня неизвестными.
Так или иначе, я хорошо был экипирован для предстоящей экспедиции и, нимало не обращая внимания на переглядывания городских жителей, бодро выкатил тачку на улицу. Сознаю, я был одет несколько неподобающе для человека, который толкает перед собой нечто подобное: на мне был костюм, на голове – недавно купленная шляпа, на ногах – тщательно вычищенные ботинки. Видит Бог, даже если бы в моем жилище завелась персональная служанка, я все равно не доверил бы ей работу по чистке моей драгоценной обуви и продолжал бы делать это самостоятельно.
Такие мысли мелькали у меня, пока я шествовал по улицам, то и дело отводя от окружающих глаза и стараясь думать о чем угодно, только не о возникающем на мой счет мнении местных жителей. Подняться к церкви оказалось труднее, поскольку мне пришлось вкатывать по дороге тачку, внезапно оказавшуюся довольно громоздкой, а спускаться будет еще страшнее – ведь она сможет ударить меня под колени или даже завалиться набок. Однако больше всего меня беспокоил вопрос, остались ли бумаги в прежнем хранилище или же они исчезли вместе с этим «несуществующим», по мнению некоторых городских обитателей, сараем.
Сарай, к счастью, оказался на месте, и дверь его все так же была открыта. Вообще там ничего не изменилось… если не считать какого-то тюка, брошенного в углу. Я был уверен, что вчера ничего подобного здесь не наблюдалось. Я остановился на пороге, раздумывая, как отнестись к непонятному явлению. Разумеется, вариантов имелось множество: не входить в сарай вообще, быстро развернуться и, бросив здесь тачку (это казалось наиболее разумным – и в моей ситуации, к несчастью, наименее возможным), войти, быстро собрать бумаги и еще быстрее покинуть это место; и наконец… В самом деле, к чему терять время и притворяться, будто у меня имеется какой-либо выбор? Никакого выбора у меня не было и в помине. Резким рывком я вкатил тачку в раскрытую дверь (которую придерживал ногой, дабы она меня не прихлопнула) и приблизился к странному громоздкому тюку. Смотреть, что находится там, внутри, при здешнем слабом освещении показалось не слишком разумным, поэтому я выволок содержимое на порог сарая.
На самом деле я смутно догадывался, что обнаружу внутри. Веревка, затягивающая мешок наверху, была затянута крепко, и я повозился какое-то время, распутывая сложный узел. У меня не было ножа, чтобы перерезать ее, иначе я не стал бы возиться так долго…
…Или все-таки стал бы? Я тряхнул головой, отгоняя какой-то мелкий, неуместный в данной ситуации вопрос, и потянул мешок вниз – он туго обтягивал то, что было помещено внутри.
Что-то гладкое, поблескивающее на солнце показалось при первом движении, затем грубая холщовая ткань сползла еще ниже, и мне открылось лицо моего дядюшки Джейдена Мэйсона – или, возможно, кого-то из его братьев-близнецов… В единое мгновение перед моим внутренним взором встал тот день, когда я увидел в этом сарае с десяток таких существ, безмолвно и неподвижно свисающих под потолком вниз головой. Он, несомненно, был мертв… Мешок мягко стекался к его ногам, и мне была явлена его грудь, обгрызенная чьими-то огромными зубами. Кости были обломаны, и вся плоть, находившаяся под ними, изъята. Кривые следы зубов заметны были повсюду, где имелись раны.
Я рассматривал его так, словно он явился из невероятной, непостижимой дали, из некоего иного пространства, совершенно не пересекающегося с человеческой средой обитания: все воспринималось так, словно мы с ним принадлежим к настолько разным мирам, что наша встреча при нормальном течении событий совершенно невозможна. Почему-то мне в голову не приходили соображения о том, как же поступить с этим телом. В обычной ситуации я бы, вероятно, задумался над тем, следует ли мне спрятать его или похоронить… Надлежит ли вообще отнестись к гибели этого существа с истинным человеческим состраданием – или же воспринимать его с таким же слабым сочувствием, с каким взрослый мужчина взирает на сдохшую кошку?
В конце концов я выбрал самое простое: натянул обратно мешок, прикрыв лицо покойного, и оставил его сидящим возле стены. Если убийца сюда вернется, он в любом случае поймет, что кто-то здесь был и прикасался к этому телу, ведь я определенно не смогу завязать веревку тем странным, замысловатым узлом, который был скручен изначально.
Джейден Мэйсон? Мой дядюшка? Я пожал плечами – и вдруг ощутил невероятную усталость, которая охватила меня. Я опустился на землю и прислонился к наружной стене сарая. Последнее, о чем я подумал, было: «Слева от двери сидит труп чудовища, справа – живой, но спящий человек… Есть ли разница, заметит ли ее тот, который…» Я не смог подобрать правильного определения – о ком же я думаю, как пытаюсь его назвать? Убийца? Голодное чудовище? Обитатель неведомых пространств – или, возможно, моих сновидений?
При последнем слове я резко встряхнулся – по телу пробежала болезненная дрожь – и распахнул глаза. Похоже, я заснул здесь,