Он махнул мне рукой, не в силах продолжать.
Я увидел, как прямо посреди дороги вздулся пузырь. Он был полупрозрачным – как и те, что подплывали к нам по озеру. Я вспомнил, что здесь везде заболоченные участки. Я сделал еще несколько шагов – и успел увидеть, как чудовищный пузырь поглотил Крэбба, втянув его внутрь. Несколько раз лицо Крэбба, искаженное полупрозрачной сферой, прижималось к внутренней поверхности пузыря, потом дымом заволокло все пространство внутри, и мой друг исчез.
Я побежал, насколько у меня хватало сил, стараясь отключить все мысли и вытолкнуть из своего сознания эти чужие, назойливо повторяющие одну и ту же фразу голоса…
Я вернулся в Нью-Йорк через несколько дней, совершенно измученный этим путешествием. Все было утомительно; должно быть, я уже был отчасти болен, когда садился в поезд, и даже постепенное возвращение к цивилизации не могло пробиться к моему затуманенному сознанию. За окном вагона мелькали аккуратные домики, затем впереди начали вырисовываться небоскребы, поезд медленно входил в здание вокзала.
Едва я сошел с платформы, как какой-то сильный тошнотворный запах ударил мне в нос. Сперва я решил было, что после чистого воздуха сельской местности вонь большого города воспринимается особенно остро, но вскоре понял, что обманываю сам себя. В происхождении этого отвратительного запаха невозможно было обмануться: так несет тухлой рыбой. Весь город был пропитан этой омерзительной вонью, она исходила от автомобилей, от хорошо одетых людей на улицах, даже от стен домов.
Я с трудом добрался до комнаты, которую снимал в те дни, не раздеваясь упал в постель и проспал, надо полагать, больше суток.
Меня разбудило вторжение Баррингтона. Сам главный редактор собственной персоной ввалился ко мне, одолжив ключ у домохозяина, и настойчиво принялся меня будить, для чего предлагал мне воду, прикладывал на мой лоб смоченный той же водой нечистый носовой платок, тряс меня за плечо и громогласно рокотал, заполняя звуком своего голоса все помещение:
– Как же вы так раскисли, Эверилл! В вашем-то возрасте! От вас, милый мой, должны исходить бодрость и инициатива, а вы распространяете какие-то ужасные стариковские флюиды болезненности и уныния. Это никуда не годится, слышите вы? Как, добрались до Крэбба? Что он сказал?
– Крэбб… – с трудом пробормотал я, и впечатления нескольких недавних дней обрушились на мое воспаленное сознание, причиняя почти физическую боль. – Нет, его больше нет… Он не вернется, я хочу сказать. Он… решил остаться в глуши.
Баррингтон всплеснул руками, и рыбная вонь, исходившая от его крупного тела, сделалась нестерпимой. Я поморщился, чего он не заметил.
– Он как-то объяснил свое идиотское решение? – резко спросил Баррингтон.
– Он… Если вы не возражаете, сэр… Я бы хотел остаться один… – Я слабо понимал, что именно лепечет мой язык. Мне просто хотелось, чтобы он ушел и перестал донимать меня расспросами.
Выдержав паузу, Баррингтон с силой ударил себя по коленям.
– Что ж! – произнес он, поднимаясь. – Вижу, вы все еще нездоровы, Эверилл. Советую заняться своим самочувствием, и как можно быстрее. Такие вещи нельзя затягивать… Знаете, – прибавил он добродушно, – я мог бы порекомендовать вас моему тестю, он довольно известный психиатр и с вас, как с моего сотрудника, взял бы недорого…
– Благодарю вас, – выговорил я, насилу заставив себя как-то отреагировать на это в сущности любезное предложение.
Когда Баррингтон ушел, я с некоторым облегчением перевел дыхание. Я сел в постели и оглядел свою комнату. Она была такой же, какой я ее оставил: с почти аскетичным убранством; если не считать какой-то картинки на стене, чисто прибранная – с тонким слоем пыли, налетевшей за время моего отсутствия, но и только. Десяток книг стояли на грубо сколоченной книжной полке, на столе рядом с пачкой чистой бумаги размещалась накрытая дерматином пишущая машинка. Но что-то было в комнате не так. Было в ней нечто, вызывающее мое беспокойство. Я поступил как обычно: закрыл глаза и начал перебирать в мыслях последние впечатления от увиденного. Пишущая машинка? (К ней первой как к моему главнейшему орудию труда обратились мои мысли.) Нет, с ней все в порядке. Пыль на подоконнике? Может быть, платок, который Баррингтон забыл на табурете возле моей кровати? Платку я уделил особое внимание, поскольку это был предмет, чуждый моей комнате… но нет, мысль о нем не вызвала у меня отрицательных или тяжелых эмоций.
Я снова открыл глаза – и вдруг содрогнулся и заледенел внутри.
Дело было в картине. Обычно я не обращал на нее внимания – обычная грубая мазня из тех, что нравятся владельцам меблированных комнат: они покупают их по дешевке для создания «культурной атмосферы». Я так привык к ней, что не обращал внимания на ее сюжет. Между тем картина изображала огромный букет, поставленный в вазу. Ваза находилась то ли на столе, то ли на табурете – это было неясно, поскольку тонуло в полумраке. Высвечивалась только белая кружевная салфетка, подложенная под саму вазу.
Цветы с их огромными махровыми растрепанными «головами» были омерзительны. Они напоминали сырое мясо, которое кто-то пытался кромсать тупым ножом. Их зевы были раскрыты, словно даже в предсмертной агонии они не оставляли попыток укусить и загрызть любого, кто окажется рядом. И это от них ползла, наполняя комнату удушьем, вонь мерзкой тухлятины.
Обернув руку платком, я осторожно снял картину и вынес ее из комнаты, и на какое-то время мне стало легче.
Думаю, мои дни сочтены – по крайней мере дни человека, которого знали под именем «Эверилл Баррел». Если мне суждено продолжить свое существование, то в какой-то иной форме – или вообще вне всякой формы, в виде чистой энергии.
Недавно я написал преподобному Смиту. Разумеется, я не мог рассказать ему всю правду – ограниченный разум Эйдена Смита просто не в состоянии вместить эти более чем странные откровения. Однако я был предельно откровенен с ним, насколько это было возможно в моем положении. Я признавал его правоту и под конец справился о здоровье миссис Паттеридж.
Отправляя это послание, я не слишком надеялся на ответ, однако преподобный Смит ответил мне достаточно быстро, и через четыре дня его ответ принесли с вечерней почтой.
«Потерянная душа Пейшенс Паттеридж окончательно погибла для света и мира, – сообщал преподобный после подобающих вступительных слов и короткого назидания. Следует также отметить, что он писал на особой почтовой бумаге, изготовленной, надо полагать, по его персональному заказу: наверху красовалась набранная изящным шрифтом цитата из псалма. Я оценил его пастырский жест: полагаю, на этой бумаге он составлял лишь те послания, которым придавал особую важность. – После того, как она порвала связи со всеми обитателями Нью-Хейвена, которые еще обладали достаточным стремлением к доброделанию и пытались навещать ее, оказывая помощь как в телесных ее нуждах, так и в духовных, – она окончательно опустилась и перестала следить за собой и своим жилищем. Все растения в ее саду засохли, что и неудивительно, учитывая ее обращение с ними. Дом стремительно ветшал, и во время последней бури у него обвалилась часть крыши. Несколько сострадательных прихожан вызвались починить ее, однако миссис Паттеридж пришла в неописуемую ярость и изгнала их со своего порога. Тем не менее многие помнили ее по прежним временам и испытывали к ней искреннее сострадание. Ничто не могло ей помочь, ничто не в состоянии было остановить стремительный ход разрушения и деградации. Наконец, когда мы поняли, что не видели ее уже более месяца, несколько человек отправились посмотреть, что происходит в доме. Мы опасались худшего – обнаружить в этих развалинах мертвое тело… Однако то, что там находилось, оказалось гораздо страшнее. Весь пол был покрыт влажными пятнами правильной круглой формы, и в центре каждого круга лежало по странному существу, отдаленно напоминавшему лягушку. Все они были мертвы и все как-то странно искажены, выкручены, словно жгуты. У некоторых, как показалось наблюдателям, были человеческие лица. Впрочем, всматриваться в эту жуткую картину никто не стал, и добровольцы покинули дом как можно быстрее. Ни следа Пейшенс Паттеридж обнаружено не было, так что вынужден сообщить вам эту печальную новость. Остаюсь и проч.» (далее опять следовали приличествующие теме слова и небольшое нравоучение).
Я отложил письмо, которое глубоко меня взволновало, и почти тотчас отправился в библиотеку – мне необходимо было ознакомиться с газетами за последние месяцы. В редакции я не появлялся уже три недели, а когда Баррингтон присылал ко мне посыльных, прятался и не открывал дверь. Это было проявлением малодушия с моей стороны, но я пока никак не мог объяснить свое поведение, поэтому попросту избегал встреч и разговоров. Полагаю, в какой-то момент Баррингтон попросту уволит меня и выбросит мой тусклый образ из своей памяти.
Мне необходимо было выяснить, не случилось ли чего-либо подобного с автором «Песен запредельного» – Майклом Коннолли Райтом. К моему удивлению, Райт не только не исчез, но и в какой-то мере процветал. Я увидел репортаж с какого-то приема, на котором восходящая звезда поэзии, явно наслаждаясь своей скандальной известностью, читала свои новые произведения. Значило ли это, что можно обладать той «чувствительностью», «восприимчивостью», о которой говорил Крэбб, и все-таки избежать воздействия существ?
Меня немного успокоило это сообщение. Однако в том, что касалось Деборы Остин, дела обстояли менее радужно: художница предприняла путешествие в Европу на лайнере «Аляска», однако спустя несколько дней после отплытия лайнер исчез. Никто не знает, что с ним случилось, и поиски тоже ничего не дали. Было ли это таинственное исчезновение как-то связано с Деборой Остин или же произошла одна из тех непредсказуемых катастроф, которые легко могли бы быть объяснены, будь у нас хоть какие-то более-менее достоверные сведения о них? Я вдруг задумался над тем, что многие так называемые «загадочные крушения» на самом деле вовсе не загадочны – мы попросту не имеем данных о произошедшем.