Но у меня в Нью-Йорке не было никаких близких; все они обитали в Портс-о-колле, куда я ездил не так уж часто. Поэтому я равнодушно воспринимал жизнь и работу среди множества других людей, и они относились ко мне с тем же равнодушием. Как раз это меня и устраивало.
По вечерам, когда темнело, я уже находился у себя дома, в небольшой комнате, где всю ночь горел неяркий свет.
Так продолжалось, наверное, год или немного дольше, когда внезапно произошло странное событие. Я проснулся в полной темноте. Думаю, меня как раз и разбудила эта тьма, к которой совершенно не привыкли мои глаза. Даже во сне человек воспринимает, пусть и искаженно, некоторые обстоятельства внешнего мира, и освещенность комнаты, по моим наблюдениям, является едва ли не самым главным явлением такого рода. Я знаю, что немало людей не могут спать при включенном свете, я же, напротив, ощутил панику, когда понял, что свет погас.
Тьма, окружавшая меня, была полной. В первые секунды я решил, что потерял зрение, ослеп после какой-то непонятной болезни, о которой забыл, пока спал, – и потому очнулся от невероятной паники. Однако спустя недолгое время эта обыденная паника, вызванная страхом за свое здоровье, сменилась другим, гораздо более тяжелым чувством. Поскольку совсем близко от своей кровати я… нет, не увидел, а каким-то образом различил тех самых чудовищ, от которых пытался защищаться включенным светом.
Впервые в жизни они подошли ко мне так близко. Несмотря на полную тьму, я каким-то образом различал их, хотя они не излучали ни малейшего света. Тем не менее я отчетливо «видел» их лица, в какой-то мере близкие к образу человеческих лиц и все же нестерпимо далекие от привычных лиц человека: в их чертах угадывались искажения, какие бывают вызваны особым освещением и неправильными зеркалами. Впервые в жизни я задумался над тем, откуда могли на самом деле явиться эти создания и что делает их лица такими обезображенными: на самом ли деле таковы их черты или же здесь оказало влияние некое оптическое явление? И вправду ли они находятся возле меня, в комнате, или же я каким-то образом рассматриваю их сквозь невероятное расстояние, которое человек в силу своей ограниченности даже не может себе представить?
Эти существа нависали надо мной и шевелили губами и пальцами, словно пытались что-то внушить мне. Я зажмурился, но даже сквозь закрытые веки как будто продолжал их видеть – так глубоко проникли они в мое сознание. Были ли они действительно явлением моего болезненного разума? Быть может, они не существовали в действительности, но возникли в моем мозгу после какой-нибудь младенческой болезни – или же болезни врожденной? Вдруг их попросту нет, ни в нашем мире, ни в каком-либо ином, отдаленном от нас бескрайними просторами космоса? Моя мать никогда не говорила мне о подобных болезнях, но возможно, она считала, что я излечился от них полностью и перенес их безо всяких последствий.
И все же в глубине сознания я был уверен в том, что все это не так. Существа, преследующие меня всю мою жизнь, с тех самых времен, когда я начал осознавать этот мир, – не бред и не фантазия, это не последствие какой-либо болезни, но сама реальность, доступная для восприятия лишь немногим.
Возможно, в мире существуют люди, которые рассматривают подобную способность как благо, как нечто увлекательное и перспективное, но для меня это была сама жизнь, жизнь, наполненная страхом и ожиданием какой-то катастрофы, отвратить которую никто из человечества не в силах.
Что говорили эти существа, обступившие меня со всех сторон? Я не слышал их голосов, но по губам читал какие-то странные, инопланетные слова, смысл которых постепенно начал складываться в моем сознании в одно-единственное понятие: «смерть».
Смерть была не моей, но требовала от меня некоторых действий. Эта далекая загадочная смерть означала полную перемену и моей персональной жизни. Если же я воспротивлюсь этой предназначенной мне судьбе, меня ждет нечто ужасное, нечто такое, что заставит пожалеть о строптивом нраве и желании выбирать себе участь исключительно собственной волей.
И я знал, что это означает. У меня не было ни одной причины сомневаться в этом.
Обступившие меня существа как будто прочитали мои мысли. Однако они отступили, и я ощутил облегчение. До сих пор я дышал с трудом, как будто мне на грудь навалилось что-то тяжелое, прижавшее меня к постели. Теперь же я смог вздохнуть свободно, хотя в глубине души понимал, что эта свобода дарована мне ненадолго. Как только я пойду по пути своего назначения, всякая свобода в моей жизни закончится.
Я протянул еще месяц, не желая расставаться с работой, и с каждым днем мне было все тяжелее дышать. Когда человек оттягивает неизбежное, ему самому делается невыносимо, и в конце концов он добровольно идет навстречу своей судьбе, какой бы страшной она ни была.
Так что я уволился с работы, несмотря на уговоры начальника повременить, не принимать слишком поспешных решений и так далее. Он даже предлагал с начала нового года повысить мой оклад! Но все было безуспешно, я понимал, что обычная человеческая судьба для меня теперь невозможна. Я отговорился семейными обстоятельствами – причина, против которой невозможно возразить, – и наконец выехал из Нью-Йорка.
По пути я думал о том, что, возможно, все это вызвано исключительно моей чувствительностью, повышенным воображением, разного рода фантазиями, которые в силу описанных обстоятельств всегда были напряженными и преувеличенными. Но чем ближе я был к Портс-о-коллу, тем более реальными представлялись мне мои ночные «разговоры» с призраками и тем менее доступным для меня становился окружающий мир. Это было странное чувство: обычный человеческий автобус и обычные пассажиры-люди, ведущие между собой самые банальные разговоры, представлялись мне какими-то чуждыми для меня существами, живущими абсолютно чуждой для меня жизнью. Нас словно отгораживала друг от друга невидимая, но вместе с тем совершенно реальная ограда.
Я вышел из автобуса в городе, который, как мне теперь было совершенно ясно, должен был стать моим последним прибежищем, откуда мне уже никогда не будет пути назад. В прошлый раз я добирался до него другим путем, поэтому какое-то время мне пришлось побродить по улицам, населенным вполне обыкновенными людьми. Затем дорога как будто сама повела меня к морю. Я спускался все ниже, и с каждым кварталом дома делались все проще и меньше. Оглядываясь по сторонам, я пытался понять, где же находится тот странный книжный магазин, в котором в прошлый мой приезд прошел странный ночлег. Несколько раз я спрашивал об этом здании прохожих, но, как и следовало ожидать, одни были приезжими, другие смеялись мне в лицо, утверждая, что в подобном квартале никакого книжного магазина и быть не может.
Один из них назвал специально для меня тот самый отель, который представлял собой на самом деле публичный дом – именно там я собирался остановиться в прошлый раз, если бы хозяин книжного магазина меня не отговорил, – и в единый миг как будто некая сила сняла с моих глаз затмение и раскрыла передо мной истинный, предельно ясный вид этого квартала. Я нашел книжный магазин без труда. Дом был все таким же облезлым, дверь его покосилась и как будто была приоткрыта. Я толкнул ее, она отворилась без малейшего труда.
Остановившись посреди комнаты, которую, как оказалось, я так хорошо помнил еще по прежней встрече, я в растерянности оглядывался по сторонам. Книжные полки, стол, табурет – все было покрыто толстым слоем пыли, и пыль эта лежала нетронутой. Никто не ходил по ней, не оставлял следов. Магазин был необитаем уже давно. Я и мысли не допускал, что Эден Фишер бросил свое пристанище и куда-то уехал – это было совершенно не в его духе. Нет, поправил я себя тотчас (или, быть может, эту мысль подсказал мне некто иной, обитавший в моем мозгу?), – покинуть это место он не мог по иной причине: любой хозяин странного книжного магазина становится рабом тех, кому на самом деле принадлежит это место. И следующим суждено сделаться мне…
Я прошел несколько шагов, впечатывая следы в толстый слой пыли, и вдруг остановился, потому что мне почудилось нечто странное. Я наклонился ниже… и увидел множество крошечных следов, похожих на мышиные. Они едва задевали пыль, многие из них уже утонули, погребенные под толстым слоем.
Мне осталось недолго. Сомнений в этом нет никаких; я видел определенные знаки, настолько жуткие и вместе с тем однозначные, что колебаний в их значении быть не может. Просвещенный рассказами Эдена Фишера, который поначалу уничтожал похожих на крыс существ, я, в отличие от него, даже пальцем не прикоснулся ни к одной из «мышей», так же похожих на настоящих мышей, как дракон похож на тигра или льва. Крохотные, отвратительные создания, которые бегали по всему помещению, не испытывали ко мне ни малейшей благодарности. Лишь одну из этих «мышей» я погубил, и то случайно: она спала посреди комнаты, и я, выбравшись ночью из спальни, наступил на нее. Она не издала ни звука, слышен был только хруст ее позвоночника под моей ногой.
После этого что-то изменилось – или во мне, или в сообществе этих существ. Между «крысами», в которых превратились останки первого владельца магазина, и «мышами» постоянно происходили схватки, и более мелкие чудовища, которых было гораздо больше, неизменно одерживали верх. А потом они взялись за меня.
Я отделывался от них едой – они грызли абсолютно все, от хлеба до книжек. Сам не знаю, почему я не уничтожал их. Вряд ли хотя бы одна особь из этих отвратительных получудовищ-полупаразитов имела что-то общее с человеком, который дал мне приют на ту единственную ночь, что доломала мою судьбу. И все же мне было жаль их. Возможно, я предполагал, что гибель предшествующего хозяина магазина означает близкое преображение следующего хозяина. Но, с другой стороны, погибну ли я, превратившись в очередную стаю отвратительных крошечных созданий, если не найду для себя преемника?
И что заставило Эдена Фишера так активно искать преемника? Стала ли жизнь для него совершенно невыносимой – так же, как невыносимым стало для меня нормальное человеческое бытие в Нью-Йорке, с нормальной работой и неназойливыми коллегами на работе? По всей видимости, именно так и произошло… А это означает, что и меня ждет подобная участь.