– Боже мой, Брендан! – восклицает мать. – Что с твоим лицом?
Он пожимает плечами, бросая быстрый взгляд на меня:
– На меня грабли упали. Все в порядке: наверное, просто нужно быть осторожнее с тем, что мне не принадлежит.
Оливия даже не смотрит на меня, и я задаюсь вопросом, что это означает. Может быть, она злится за то, что я вот так резко ушел. Или, может, злится за то, что я вообще ее поцеловал, хотя в это трудно поверить. То, как все ее тело выгибалось навстречу моему, и тот ее резкий вдох, когда мои губы переместились к ее шее, – все это указывало на то, что наши желания совпадали.
Настает очередь пирога. Как ни странно, нам удается пережить десерт без того, чтобы я на кого-то не набросился или не нарушил правила Национальной ассоциации студенческого спорта.
– Я еду домой, – сообщаю я, как только мы заканчиваем убирать со стола, и бросаю быстрый взгляд на маму и Оливию, чтобы пресечь любые возражения.
Мы с Питером одновременно направляемся к нашим машинам.
– Уилл… – начинает он, а затем замолкает. В конце концов он качает головой и кладет руку мне на плечо. – Ты вырос прекрасным человеком. Я знаю, что могу тебе доверять.
Надо же, а я-то думал, что хуже мне уже не станет.
Я возвращаюсь на ферму поздно ночью, когда все наверняка спят, и с первыми лучами солнца меня снова нет. Да, я ее избегаю, и непохоже, чтобы у меня был выбор. Сейчас я чувствую, словно некая дверь, которую я наглухо запирал все это время, распахнулась настежь и только и ждет, когда Оливия в нее войдет.
Приезжает механик, чтобы починить комбайн. Всю дорогу до поля он рассказывает мне какую-то историю о сепараторе для зерна, а у меня в голове звучит тихий стон Оливии, зародившийся где-то глубоко в ее груди, когда она отвечала на мой поцелуй, и я вспоминаю, каково было гладить ее бедра…
Я избегаю ее, так как понимаю, что слаб. Хуже всего – я хочу, чтобы она взяла инициативу в свои руки, не обращала внимания на все мои возражения и тем самым сняла с меня ответственность. Вот только, если, конечно, она меня не свяжет – что я теперь неизбежно буду представлять позднее, – все целиком и полностью зависит от меня. И я не могу так поступить ни с ней, ни с Питером.
Через какое-то время ко мне подъезжает мама на гольф-каре и приносит мне ланч.
– Тебя так долго не было, я уж и не знала, собираешься ли ты возвращаться.
– Здесь много работы. – Я пожимаю плечами.
– Здесь почти нет работы, которая не могла бы подождать… Так ты не хочешь мне рассказать, за что ты ударил своего брата и почему целый день от всех прячешься?
Мне стоило догадаться, что она ни за что не поверит истории Брендана о нападении граблей. Я запускаю пальцы в свои волосы и с тяжелым вздохом провожу по ним рукой.
– Он поцеловал Оливию, – отвечаю я. – Он сказал, что просто пытался прикрыть меня перед Джессикой, но ему необязательно было так увлекаться.
Мама качает головой, глядя на меня:
– Уилл, ты так влюблен в эту девушку, что уже не можешь рассуждать здраво. Нужно что-то менять, иначе события очень быстро примут нежелательный оборот.
Тут я срываюсь. «Нужно что-то менять»… Мне так надоело это слышать!
– Что я вообще могу изменить, мам? Я не могу уволиться: мы не можем себе этого позволить. Наверное, я мог бы выбить для нее стипендию в другом вузе… Теперь, когда у нее появилось несколько побед, вероятно, я мог бы даже устроить ее в вуз первого дивизиона, но я не собираюсь вот так ее выдергивать с места, когда ей осталось доучиться всего три семестра. К тому же я даже представить не могу, как отпускаю ее в другой город, где ее некому будет остановить…
– Что, если Питер попробует подыскать тебе другую должность в УВК?
– Мне все равно нельзя будет встречаться с ней. И в любом случае все это бессмысленно: она уедет после выпуска, а я нет.
Мама склоняет голову набок и прикусывает щеку.
– Я бы не стала так сразу отчаиваться, – тихо говорит она. – Такие вещи имеют свойство разрешаться сами собой, когда это действительно нужно.
– Для меня уже давно ничто не разрешается само собой, мам. – Она, как никто другой, должна понимать, что в нашей ситуации нет места оптимизму. – И я не вижу особого смысла надеяться, что это волшебным образом изменится.
– Хорошо, давай побеспокоимся об этом позже. А пока возвращайся домой и свози Оливию полазать: она надрывается в попытке хоть чем-то себя занять, и пора это прекратить.
– Мне казалось, она была занята тем, что развлекалась с Бренданом, – едко отвечаю я.
– Твой брат любит тебя. Знаю, у него странный способ это демонстрировать, но я думаю, что он пытается тебе помочь.
Оливия в ярости. Она даже не смотрит на меня, когда я к ней подхожу, и напряженность ее позы говорит о том, что она делает это намеренно. Она опять со мной настороже, как было в самом начале, когда она только приехала; словно только и ждет, что ей причинят боль. Мне это ужасно не нравится, но и исправить я ничего не могу.
– Поехали лазать, – предлагаю я.
Она предпочла бы и дальше на меня злиться, но, очевидно, заняться скалолазанием хочет сильнее: я вижу по ее лицу, когда она неохотно уступает этому желанию.
По дороге на гору мы почти не разговариваем. Может быть, она ждет, что я сам начну разговор и объяснюсь. Или, может, истина настолько очевидна, что нам обоим нет нужды это озвучивать вслух.
На шоссе, когда мы поворачиваем налево, она наконец поднимает на меня взгляд.
– Обычно мы едем в другую сторону.
– Верно. Я думаю, ты уже готова к подъему посерьезнее.
На ее лице почти проступает улыбка, и это первый проблеск радости за весь день, который я за ней замечаю.
– Неужели ты в самом деле признаéшь, что у меня что-то получается?
– Не-е-ет, – я слегка улыбаюсь, – я лишь признаю`, что ты уже не так ужасна в этом, как раньше.
– Ужасна? – фыркает она. – Ты возьмёшь свои слова обратно, придурок.
Когда мы подъезжаем к горе, на меня накатывают сомнения. Это действительно сложный подъем, требующий немалых навыков, и я выбрал его по идиотской причине. Я искал что-то достаточно трудное, чтобы заглушить эту неловкость между нами, отодвинуть ее на задний план, но теперь беспокоюсь, как бы Оливия не убилась в процессе.
– Ты ведь знаешь, что я просто шутил: у тебя действительно хорошо получается. Однако, глядя на эту скалу, я уже не уверен, что это хорошая идея…
– Можешь слиться, если струсил, – бросает она через плечо. – А я взбираюсь.
Черт.
Кто-то уже проложил здесь маршрут, но я не слишком ему доверяю, поэтому поднимаюсь первым, проверяя, прочно ли держатся в скале крючья. Я прохожусь по маршруту примерно до середины – сегодня Оливии этого хватит. Каждый крюк я проверяю всем своим весом, чтобы убедиться, что они выдержат ее. Когда я остаюсь доволен страховкой, то спускаюсь обратно к подножию скалы и беру веревки.
– Твоя цель сегодня не в том, чтобы залезть на вершину, – говорю я. – Сегодня я хочу, чтобы ты просто попрактиковалась с такими углами наклона. Там будет пара моментов, когда ты почувствуешь, будто откидываешься назад: просто помни, что я тебя держу, хорошо? Если силы хвата у тебя пока маловато, можешь просто соскользнуть обратно.
Оливия закатывает глаза, не менее самоуверенная, чем обычно.
– Нормальная у меня сила хвата, – дерзко отвечает она.
Меня это должно раздражать, но вместо этого я чувствую сильнейший прилив вожделения, еще крепче сжимая веревку в кулаке.
И, пока я наблюдаю за тем, как она начинает карабкаться по склону горы, это чувство никуда не уходит. Манера ее восхождения напоминает сражение, и что-то в этой настойчивости порождает во мне целую массу желаний, которые я никогда не смогу удовлетворить.
Она добирается до середины гораздо быстрее, чем я от нее ожидал.
– Отлично! – кричу я наверх. – А теперь давай спускайся.
– Как же. – Она оглядывается на меня, изогнув одну бровь. – Думаешь, я сдамся на полпути, после того как ты сказал, что я ужасна?
Вот дерьмо. Я не рассчитывал, что она меня не послушается, – хотя почему, черт возьми, я на это не рассчитывал? Когда она вообще меня слушала?
– Я не говорил, что ты ужасна! – кричу я. – Но серьезно, Лив, подъем становится все труднее, а ты наверняка выдыхаешься. К тому же я не проверял остальные крючья. Не глупи.
– Если ты не хотел, чтобы я глупила, – кричит она в ответ, – не стоило совершать роковую ошибку и говорить мне, что я в чем-то ужасна!
Она возобновляет восхождение, оставляя середину склона позади, а мне остается лишь наблюдать. В данный момент Оливия все еще в безопасности, пока она недалеко от последнего крюка, который я проверял, но это ненадолго. Я понятия не имею, кто готовил этот маршрут и как давно это было: возможно, этим крючьям хватит легкого дуновения ветра, чтобы расшататься и вылететь. Если бы только здесь был кто-нибудь еще, чтобы я мог передать ему страховочную веревку и полезть вслед за ней, но я застрял и вынужден просто стоять и смотреть, как она поднимается, отчего я испытываю такой гнев, какого у меня не было никогда прежде.
– Оливия, остановись! – приказываю я, когда она вщелкивается в новый крюк, однако Оливия меня полностью игнорирует.
Я замечаю у нее признаки усталости. В ее плечах и кистях появляется дополнительное напряжение: не знаю, хочет ли она таким способом меня наказать, но, черт побери, ей это удается. Я изо всех сил пытаюсь что-нибудь придумать, чтобы заставить ее остановиться, – и в то же время я ею восхищаюсь. В отдельные моменты ее грация и ловкость выглядят сверхъестественными, и мне так хочется… Проклятье. Мне хочется очень много всего, но ничему из этого не суждено сбыться.
– Спускайся сейчас же! – наконец рявкаю я. – Я серьезно, Оливия. Прямо сейчас! Ты слишком устала и можешь пострадать.
Она по-прежнему меня игнорирует.
– Я никогда больше не возьму тебя лазать, если ты не остановишься! – угрожаю я в отчаянии.