Вот пистолеты уж блеснули. Гремит о шомпол молоток. В граненый ствол уходят пули, И щелкнул в первый раз курок.
Пушкин описывает приготовления к дуэли с такой точностью, как будто составляет руководство по стрельбе. Если бы мы ничего не знали об оружии пушкинской эпохи и его применении, мы по одному этому описанию могли бы восстановить это оружие: молоток, забивающий шомпол; граненый ствол... «И щелкнул в первый раз курок» - какая безнадежность в этой строчке! В первый раз - когда заряжают, но он щелкнет и во второй раз - во время выстрела...
Вот порох струйкой сероватой На полку сыплется. Зубчатый, Надежно ввинченный кремень Взведен еще...
Мы видели игру слов «враг-друг» в описании подготовки к дуэли. Теперь, когда все уже готово, в последнюю минуту, Пушкин еще раз называет противников друзьями: Зарецкий, с удовольствием выполняя свои обязанности, «друзей развел по крайний след, и каждый взял свой пистолет».
«Теперь сходитесь».
Хладнокровно, Еще не целя, два врага Походкой твердой, тихо, ровно Четыре перешли шага, Четыре смертные ступени.
(Разрядка моя. - Н. Д)
Вот теперь они уже окончательно стали врагами. Уже идут, поднимая пистолеты, уже несут смерть... Так долго, так подробно Пушкин описывал подготовку к дуэли, а теперь все происходит с непостижимой быстротой:
Онегин выстрелил... Пробили Часы урочные: поэт Роняет молча пистолет,
На грудь кладет тихонько руку И падает...
Второй раз на протяжении всего романа Пушкин не заканчивает описание события в одной строфе, а резко переносит его в следующую. Так он сообщил нам смятение Татьяны перед свиданием с Онегиным:
И, задыхаясь, на скамью Упала.
Так он сообщает о смерти Ленского. Строфа XXX кончается строчкой: «роняет молча пистолет» и запятой - у читателя есть еще надежда: может, только ранен? Но строфа XXXI снимает надежду:
На грудь кладет тихонько руку И падает. Туманный взор Изображает смерть, не муку.
И вот здесь, перед лицом смерти, Пушкин уже очень серьезен. Когда Ленский был жив, можно было, любя, посмеяться над его наивной мечтательностью. Но теперь случилось непоправимое:
Младой певец Нашел безвременный конец! Дохнула буря, цвет прекрасный Увял на утренней заре, Потух огонь на алтаре!..
Те же самые слова, которые так любил бедный романтик: «младой», «буря», «увял», «потух огонь», - Пушкин отдает дань романтическому стилю Ленского, но уже в следующих строках пишет о его смерти по-своему, по-пуш- кински:
Недвижим он лежал, и странен Был томный мир его чела. Под грудь он был навылет ранен; Дымясь, из раны кровь текла.
Это не «стрелой пронзенный» - здесь абсолютная, почти научная точность описания: «под грудь он был навылет ранен» - и вместе с тем та мрачная торжественность, которую несет с собой смерть, высокие слова: «томный мир его чела...»
Тому назад одно мгновенье В сем сердце билось вдохновенье,
Вражда, надежда и любовь, Играла жизнь, кипела кровь...
Если умирает старый, больной человек, - все равно ничего не может быть страшнее минуты, когда вот - только что он шевелился, дышал, глаза жили - и нет ничего: недвижим и холоден... Но когда это происходит с молодым, полным сил, только что блиставшим здоровьем и красотой...
Теперь, как в доме опустелом, Все в нем и тихо и темно; Замолкло навсегда оно. Закрыты ставни, окны мелом Забелены. Хозяйки нет. А где, бог весть. Пропал и след.
Сколько бы я ни перечитывала шестую главу, меня каждый раз заново поражает это сравнение погибшего человека с опустелым домом.
И - главное - сразу за привычными, много раз использованными романтиками сравнениями: «цвет... увял», «потух огонь»...
Мне всегда кажется, что, горюя о Ленском, жалея его, Пушкин в шестой главе еще больше жалеет Онегина.
Приятно дерзкой эпиграммой Взбесить оплошного врага; Приятно зреть, как он, упрямо Склонив бодливые рога, Невольно в зеркало глядится И узнавать себя стыдится...
...Но отослать его к отцам Едва ль приятно будет вам.
Что ж, если вашим пистолетом Сражен приятель молодой...
(Разрядка моя. - Н. Д.)
113
Так Пушкин возвращается к словам-антонимам: враг друг, приятель. Так он, гуманист, разрешает проблему, волнующую людей всегда: имеет ли человек право лишить другого человека жизни? Достойно ли это - испытывать удовлетворение от убийства, даже если убит враг?
5 Н. Долинина
Разумеется, Пушкин не говорит здесь об убийстве врага во время войны. Его волнует другое: личная вражда. Поставить врага в унизительное положение - да, это приятно. Но убить его, взять на себя единоличную ответственность за лишение человека жизни - нет! Даже если он твой враг - нет! А если друг?!
Онегин получил суровый, страшный, хотя и необходимый урок. Перед ним - труп друга. Вот теперь окончательно стало ясно, что были они не врагами, а друзьями. Пушкин не только сам понимает мученья Онегина, но и читателя заставляет понять их:
Скажите: вашею душой Какое чувство овладеет, Когда недвижим, на земле Пред вами, с смертью на челе, Он постепенно костенеет, Когда он глух и молчалив На ваш отчаянный призыв?
Онегину невероятно тяжело. Но Зарецкого ничто не мучит. «Ну что ж? убит», - решил сосед.
Убит! .. Сим страшным восклицаньем Сражен, Онегин с содроганьем Отходит и людей зовет. Зарецкий бережно кладет На сани труп оледенелый; Домой везет он страшный клад. Почуя мертвого, храпят И бьются кони...
(Разрядка моя. - Н. Д.)
В шести строчках два раза повторяется слово страшный. Пушкин нагнетает, сознательно усиливает тоску, ужас, охватившие читателя. Вот теперь уже ничего нельзя изменить; то, что произошло, необратимо. И никакие романтические слова так не передали бы ужаса происходящего, как бытовая деталь: «Почуя мертвого, храпят и бьются кони...»
Ленский ушел из жизни, уходит и со страниц романа. Мы уже говорили о том, почему он погиб. Нет места романтике и романтикам в слишком уж трезвом и слишком низменном мире; Пушкин еще раз напоминает об этом, прощаясь с Ленским навсегда. Строфы XXXVI-XXXIX посвящены Ленскому - уже без малейшей шутливой интонации, очень серьезно. Какой был Ленский?
Во цвете радостных надежд, Их не свершив еще для света, Чуть из младенческих одежд, Увял!
Все в нем было прекрасно: «благородное стремление и чувств и мыслей молодых», и «бурные любви желанья, и жажда знаний и труда, и страх порока и стыда», и «сны поэзии святой»... Все это было прекрасно, но так недолговечно...
В последний раз возникает в романе сопутствующая Ленскому стилистическая нота: все эти возвышенные слова «жаркое волненье», «заветные мечтанья», «признак жизни неземной». Розовый мир поэта исчезает - он не мог сохраниться в соприкосновении с окружавшим его миром пошлости. Для Ленского возможны были три пути: гибель; разрушение мечтаний - замена их будничной жизнью; и - третий - путь самого Пушкина, пересмотревшего свои романтические увлечения.
Быть может, он для блага мира Иль хоть для славы был рожден; Его умолкнувшая лира Гремучий, непрерывный звон В веках поднять могла...
Но путь к славе не легок и не прост; хватило бы у Ленского мудрости, воли, таланта, труда, чтобы идти этим путем?
А может быть и то: поэта Обыкновенный ждал удел... ...Во многом он бы изменился, Расстался б с музами, женился, В деревне, счастлив и рогат, Носил бы стеганый халат; Узнал бы жизнь на самом деле... ...И наконец в своей постеле
Скончался б посреди детей, Плаксивых баб и лекарей.
Ужасно подумать, что такая судьба могла ждать чернокудрого мечтателя - но что поделать, она не просто возможна, а даже наиболее вероятна. Ведь прочны только выстраданные, проверенные умом, сердцем, делом убеждения, а Ленский-то жил в выдуманном мире, любил выдуманную женщину...
Но что бы ни было, читатель, Увы, любовник молодой, Поэт, задумчивый мечтатель, Убит приятельской рукой!
Какое бы будущее ни предстояло Ленскому, Онегин отнял жизнь у человека, который мог быть счастлив. Пушкин ничего не говорит об Онегине, но мы неотступно думаем о нем. Как ему жить теперь в своем доме, где все напоминает о друге: вот здесь обедали вдвоем, в этой карете ездили к Лариным, об этих книгах говорили, из этого бокала любил он пить вино, здесь у камина сидел вечерами... Сколько должен был Онегин передумать, как истерзать себя за малодушие, за трусость, каким судом осудить?
Пушкин не обвиняет Онегина, а объясняет нам его. Неумение и нежелание думать о других людях обернулось такой роковой ошибкой, что теперь Евгений казнит самого себя. И уже не может не думать о содеянном. Не может не научиться тому, чего раньше не умел: страдать, раскаиваться, мыслить... Так смерть Ленского оказывается толчком к перерождению Онегина. Но оно еще впереди. Пока Пушкин оставляет Онегина на распутье - верный своему принципу предельной краткости, он не рассказывает нам, как Ленского привезли домой, как узнала Ольга, что было с Татьяной...
Все это мы отлично можем себе представить, зная характеры людей, близких Ленскому. А Пушкин не отвечает на наши вопросы:
Что-то с Ольгой стало? В ней сердце долго ли страдало, Иль скоро слез прошла пора?
И где теперь ее сестра? И где ж беглец людей и света, Красавиц модных модный враг, Где этот пасмурный чудак, Убийца юного поэта?
Пушкин оставляет своих героев, чтобы встретиться с читателем лицом к лицу. Он обещает: «Со временем отчет я вам подробно обо всем отдам, но не теперь». И признается: «Хоть я сердечно люблю героя моего... но мне теперь не до него». Не до него - потому что настала пора рассказать читателю-другу об очень важных мыслях, чувствах, о новом понимании жизни, которое открылось Пушкину. Именно здесь, к концу шестой главы, после смерти Ленского, Пушкин прощается со своей молодостью. Это понятно: Ленский и есть молодость Пушкина, мечты, романтизм, восторженное отношение к жизни...
Лета к суровой прозе клонят, Лета шалунью рифму гонят, И я - со вздохом признаюсь За ней ленивей волочусь... ...Другие, хладные мечты, Другие, строгие заботы И в шуме света и в тиши Тревожат сон моей души.