Плохо это или хорошо, когда уходит молодость, когда появляются «другие, хладные мечты, другие, строгие заботы»? Есть радость и в мудрости, приходящей к человеку в зрелые годы, - если, конечно, она приходит. Ужасна потеря юных идеалов и мечтаний, когда вместо них ничего не обретаешь; когда жизнь кажется пустой, знакомой и неинтересной...
Так, полдень мой настал, и нужно Мне в том сознаться, вижу я. Но так и быть: простимся дружно, О юность легкая моя! Благодарю за наслажденья, За грусть, за милые мученья...
Разве легкая была у Пушкина юность? Неприязненное, почти враждебное отношение родного отца, шестилетняя ссылка, нападки литературных врагов, недовольство царя - у Пушкина было достаточно оснований считать свою юность трудной. Но он сам умел внести в свою вовсе не легкую жизнь светлое, веселое, радостное - и с этим умением он вступает в зрелость, об одном мечтая: чтобы сохранилось творчество.
А ты, младое вдохновенье, Волнуй мое воображенье... ...Не дай остыть душе поэта, Ожесточиться, очерстветь...
Это написано в середине 1826 года. Не только молодость прошла - погибли и отправлены на каторгу люди, которых он уважал, друзья: нет Рылеева, Пестеля, в Сибири Пущин, Кюхельбекер. И сам он прошел через горе, разлуку, разочарование в людях - прошел и сохранил свою живую душу, и вдохновенье, и даже веселье...
Или с природой оживленной Сближаем думою смущенной Мы увяданье наших лет, Которым возрожденья нет?
...Я не люблю весны;
Скучна мне оттепель; вонь, грязь - весной я болен;
Кровь бродит; чувства, ум тоскою стеснены.
Суровою зимой я более доволен... -
так пишет Пушкин в стихотворении «Осень». В «Евгении Онегине» он подробно и грустно объясняет, почему не любит весну.
Гонимы вешними лучами, С окрестных гор уже снега Сбежали мутными ручьями На потопленные луга.
Когда смотришь на картины, написанные великими мастерами, не только видишь то, что изобразил художник, но и кажется тебе, что слышишь: вздохи отца над вернувшимся блудным сыном у Рембрандта; грубый хохот рубенсовских героев; шелест травы на полотнах Мане и Левитана...
Когда читаешь пушкинские пейзажи, не просто представляешь их себе, но видишь, как бегут ручьи с холмов, как «еще прозрачные, леса как будто пухом зеленеют...»
Улыбкой ясною природа Сквозь сон встречает утро года...
Сквозь сон улыбаясь, просыпаются дети - вот и весенняя природа кажется ему ребенком, весело начинающим жить... И читатель настраивается на умиленно- восторженное восприятие весны, обновленной жизни... И кажется - улеглись зимние бури, сошел снег, повеяло теплом - и растворятся горести, забудутся несчастья... Но во второй строфе Пушкин сразу снимает наше умиленье:
Как грустно мне твое явленье, Весна, весна! пора любви!
Почему же грустно? Любить весну, радоваться ей свойственно человеческой природе, а тут вдруг - грустно!
С каким тяжелым умиленьем Я наслаждаюсь дуновеньем В лицо мне веющей весны...
(Разрядка моя. - Н. Д.)
Пушкин, написавший эти строки, уже не тот, который весело, легко, задорно беседовал с нами на страницах первой главы. Прошло пять лет - и каких лет! «Беспечный, влюбчивый», двадцатичетырехлетний, писал он «строфы, первые» в южной ссылке, не очень серьезно огорчаясь тем, что сослан, непобедимо веря, как и всякий очень молодой человек, что жизнь впереди - долгая и светлая. А жизнь не радовала. Одна ссылка сменилась другой; родной отец согласился следить за сыном; потянулись одинокие месяцы в Михайловском: зимние вечера при свечах в холодном, неудобном доме, и ни огонька кругом, и волки воют под самыми окнами, и только с няней можно перемолвиться добрым словом, и неизвестно, сколько лет еще сидеть здесь взаперти... Но в одиноком этом доме он писал:
Да здравствуют музы, да здравствует разум!.. ...Да здравствует солнце, да скроется тьма!
И еще:
Куда бы нас ни бросила судьбина, И счастие куда б ни повело, Все те же мы: нам целый мир чужбина, Отечество нам Царское Село.
Он сохранил бодрость и мужество, остался верен своим друзьям и своей молодости.
А мысли у него были невеселые: мы знаем это из стихов Михайловского периода. Нечему было радоваться: что-то непонятное и страшное нависало над Россией, над родиной - Пушкин, историк и философ, не мог этого не чувствовать. Друзья, братья - Пущин, Кюхельбекер, другие лицейские товарищи; не считаясь с опасностью, шли, может быть, на гибель. От Пушкина скрывали существование тайного общества, и все же он чувствовал надвигающуюся грозу. Она разразилась, когда Пушкин работал над четвертой главой «Онегина». Мучительная неизвестность - что в Петербурге? Потом - письмо Жуковского о следствии по делу декабристов, о стихах Пушкина, найденных чуть ли не у каждого из подсудимых; известие о казни одних друзей, о ссылке на каторгу других; вызов в Москву и встреча с царем...
Его везли в Москву «свободно, не в виде арестанта» (так было сказано в приказе), но в сопровождении фельдъегеря, и оставшаяся в Михайловском няня не знала, куда и зачем его повезли, металась в отчаянии.
Разговор Пушкина с Николаем I широко известен. «Что сделали бы вы, если бы четырнадцатого декабря были в Петербурге?» - спросил царь. «Стал бы в ряды мятежников», - ответил поэт.
Он был гражданином, этот легкий и веселый человек. Шесть лет назад брат императора Николая Александр I отправил Пушкина в ссылку за то, что он «наводнил всю Россию возмутительными стихами». Слово «возмутительный» употреблялось тогда в ином значении, чем теперь: призывающий к возмущению, к мятежу. Тогда он написал оду «Вольность», и послание к Чаадаеву, и «Деревню»; он показывал знакомым в театре портрет Лувеля, убившего родственника французского короля, с надписью: «Урок царям», - но тогда он еще верил в конституционную монархию. В «Вольности» он прославлял Закон, которому должны подчиниться и цари, и народы; в «Деревне» надеялся увидеть «рабство, падшее по манию царя».
За шесть лет он многое узнал, и передумал, и понял. В Михайловском он читал бесконечно, требовал от брата еще и еще книг; изучал «Историю государства Российского» Карамзина, думал над опытом русской истории. Незадолго до декабрьского восстания он кончал «Бориса Годунова» - трагедию, в которой главным героем стал народ.
Живая власть для черни ненавистна.
Они любить умеют только мертвых, -
говорил царь Борис в его трагедии.
Александр Пушкин в 1825 году понял то, чего не могли понять люди XVII века, герои его трагедии: всякая царская власть ненавистна народу. Трагедия кончается сценой возведения на престол Самозванца, которого народ поддерживал, пока он воевал против царя Бориса. Бояре обращаются к народу: «Что ж вы молчите? кричите: да здравствует царь Димитрий Иванович!» Народ безмолвствует (выделено Пушкиным). Сначала Пушкин хотел кончить трагедию иначе: запуганный боярами народ кричит то, что от него требуют. Потом изменил концовку: в безмолвии народа он услышал ненависть и силу.
Гаврила Пушкин, предок Александра, воюющий на стороне Самозванца, говорит в трагедии такие слова:
Но знаешь ли, чем сильны мы, Басманов?
Не войском, нет, не польскою помогой,
А мнением; да! мнением народным.
Мы не можем знать, о чем думал Пушкин, работая над своей трагедией осенью 1825 года, но мы знаем: он понимал, что всякая попытка захватить и сохранить власть без поддержки народа обречена на неудачу. «Сто прапорщиков не могут изменить государственный строй России», - сказал Грибоедов. Пушкин тоже пришел к этой мысли. И все-таки ответил на вопрос царя: «Стал бы в ряды мятежников».
Не мальчиком, не юношей - взрослым человеком разговаривал он с царем. Знал, какие последствия может иметь его ответ. И - сказал то, что думал. Не хотел и не мог иначе.
Зачем ему было рисковать собой, ведь друзьям от этого не стало легче? Может, благоразумнее было промолчать или сказать царю что-нибудь более для него приемлемое? Что бы от этого изменилось?
Изменилось бы то, что это был бы ответ другого человека, не Пушкина. Пушкин не мог ответить иначе, таков он был - и, написав Николаю I стихи, он поставил ему в пример Петра I и посоветовал:
Во всем будь пращуру подобен;
Как он, неутомим и тверд.
И памятью, как он, незлобен.
Царь не внял его советам. Он сам знал, как ему править Россией. Герцен писал об этом времени: «Одна лишь звонкая и широкая песнь Пушкина звучала в долинах рабства и мучений...» Но и этой песне подрезали крылья: в Петербурге в Институте литературы, который чаще называют Пушкинским домом, хранится рукопись «Медного всадника», исчерканная красным карандашом царя, - «Медный всадник» не был напечатан при жизни автора. После его смерти Жуковский нашел у него в столе много стихов, о существовании которых даже самые близкие люди не знали. Десятую главу «Онегина» Пушкину пришлось сжечь - хранить ее было опасно.
Молодость не вернешь - он это знал. Вспоминать о ней было тяжко: слишком многие люди приходили на память - те, о ком он позже скажет: «Иных уж нет, а те далече...» Но идеалам своей юности он остался верен - одинокий, измученный человек.
Не случайно годы 1826-1830 биографы Пушкина называют годами странствий: он места себе не находил, тоскливо было ему жить - и преодолеть тягостные мысли было не так-то просто. Шестую главу «Онегина» он кончил в середине 1826 года и, хотя обещал читателям вернуться к своему герою, не возвращался к нему долго - трудное было время. Вот почему так грустно начинается седьмая глава; горькие мысли приходили ему на ум, когда он видел просыпающуюся весну:
Или с природой оживленной Сближаем думою смущенной Мы увяданье наших лет, Которым возрожденья нет? Быть может, в мысли нам приходит Средь поэтического сна Иная, старая весна...
Что же случилось с героями романа? Онегина нет - и где он, неизвестно. Ленский похоронен, на могилу его еще недавно «ходили две подруги... но ныне... памятник унылый забыт». Ольга вышла замуж. Пушкин рассказывает о ее судьбе неуважительно, насмешливо. Избранник Ольги не имеет никаких человеческих качеств: он «улан» - и только! От этого дважды повторенного чина («улан умел ее пленить, улан любим ее душою») пошлостью веет. Восторженный Ленский или бравый, вполне земной офицер - не все ли ей равно, в конце концов...