Что ж он? Ужели подражанье, Ничтожный призрак, иль еще Москвич в Гарольдовом плаще, Чужих причуд истолкованье, Слов модных полный лексикон?.. Уж не пародия ли он?
Это очень горькие раздумья. Неужели тоска, разочарование Онегина - действительно, только подражание байроновским героям, в особенности Чайльд Гарольду? Да, «преждевременная старость души» - тяжелый крест не одного Онегина, а многих молодых людей и в России, и в Западной Европе. Но разве страдания Онегина делаются от этого неискренними? Разве легче ему нести свое одиночество, равнодушие к радостям жизни, неудовлетворенность ее законами оттого, что эти же чувства испытывал Чайльд Гарольд?
Книги помогали Онегину понять самого себя, но не приносили облегчения. И уж конечно, он не подражал их героям, не был пародией - он искал забвения или совета, как избавиться от своей беды....
Не может Татьяна, при всей тонкости ее души, понять всего этого. Ей недостает и жизненного опыта, и той культуры ума, которая позволила бы сделать правильные выводы из пометок Онегина на полях книг. Вот она и останавливается на горькой мысли: «Евгений - чужих причуд истолкованье... пародия».
Ужель загадку разрешила? Ужели слово найдено? Часы бегут; она забыла, Что дома ждут ее давно...
(Курсив Пушкина.)
Да, не просто быть думающим, чувствующим, душевно богатым человеком. Ольга, например, отродясь бы не стала терзаться вопросами о том, что собой представляет ее избранник. Нравится - полюбила, не нравится - разлюбила.
А Татьяне не нравится Онегин - такой, каким она его узнала вот здесь, в книгах. Но разлюбить его она уже не может, потому что, полюбив раз и навсегда, несет за него ответственность в своем сердце. Тем ведь и отличается настоящая любовь, что отвечаешь за того, кого любишь, - и никуда от этой ответственности не денешься.
Может, если бы Татьяна смогла дольше пробыть наедине с самой собой в доме Онегина, глубоко погрузиться в его мир, - она бы больше поняла. Но именно в этот самый момент глубокомысленные соседи решают, что ей пора замуж, и советуют старушке Лариной везти ее
В Москву, на ярманку невест! Там, слышно, много праздных мест.
Они даже добрые, эти соседи: предлагают матери Татьяны взаймы, беспокоятся, как бы девушка не осталась незамужней... Только доброта их - на свой манер: не понимают они другого счастья, кроме своего. Бедная, бескрылая доброта бедного, бескрылого мира. Но мир этот властвует над Татьяной, он постановил: ехать в Москву.
И Таня слышит новость эту. На суд взыскательному свету Представить ясные черты Провинциальной простоты, И запоздалые наряды, И запоздалый склад речей; Московских франтов и цирцей Привлечь насмешливые взгляды!.. О страх!
Принято считать, что молодость - самый легкий, беззаботный, свободный возраст. А ведь это не так. Очень много трудностей стоит перед человеком в. юные годы: все еще неясно в жизни, и мучают бесчисленные вопросы: как сложится моя жизнь, кем я буду, найду ли свою любовь, свое счастье? Страшно за свое будущее; страшно быть не таким, как окружающие люди, а особенно - провинциальным, запоздалым, недостаточно модным... Всех этих мучений не избежала и Татьяна.
Куда, зачем стремлюся я? Что мне сулит судьба моя? - спрашивает она себя, и не находит ответа, и боится ехать в Москву, и жалко ей расстаться «с своими рощами, лугами», но в то же время и манит неизвестность, как всякого молодого человека: может, там, вдали, - счастье?
Но лето быстрое летит. Настала осень золотая. Природа трепетна, бледна, Как жертва, пышно убрана...
Всего три строчки сказал Пушкин о своей любимой осени - а как по-новому, неожиданно и прекрасно, встает она перед читателем: «природа трепетна, бледна» - тут и светлое осеннее небо, и дрожащие листья, и вой ветра, грозный, предвещающий недоброе...
В пятой главе Пушкин не хотел соперничать с описавшим русскую зиму Вяземским. Здесь, в седьмой главе, он в восьми строках рисует зиму - и она именно русская:
Пришла, рассыпалась; клоками Повисла на суках дубов; Легла волнистыми коврами Среди полей, вокруг холмов...
Слышите посвист и вой ветра, сыплющего снег, - преобладают звуки п-с-в... Это - начало зимы. А вот она уже утвердилась:
Брега с недвижною рекою Сравняла пухлой пеленою; Блеснул мороз. И рады мы Проказам матушки зимы. Не радо ей лишь сердце Тани.
Не радо потому, что обрывается привычная, милая жизнь, когда можно в любую минуту выскочить на крыльцо «морозной пылью подышать», когда полагается «первым снегом с кровли бани умыть лицо, плеча и грудь», - эта жизнь уходит, а что впереди?
Описание отъезда Лариных, разумеется, было воспринято многими современными Пушкину критиками как непристойное нарушение поэтических норм. Но мы уже знаем, что Пушкин не боялся критиков.
Отъезда день давно просрочен, Проходит и последний срок. Осмотрен, вновь обит, упрочен Забвенью брошенный возок. Обоз обычный, три кибитки Везут домашние пожитки, Кастрюльки, стулья, сундуки, Варенье в банках, тюфяки, Перины, клетки с петухами, Горшки, тазы et cetera, Ну, много всякого добра. И вот в избе между слугами Поднялся шум, прощальный плач: Ведут на двор осьмнадцать кляч...
Если бы таким образом описывался выезд старой помещицы Лариной, над которой автор смеется, - тогда критики ничего не могли бы возразить. Но кроме старушки Лариной, на «осьмнадцати клячах», с кастрюльками, горшками и тазами отправляется в Москву героиня романа, прекрасная возвышенная девушка, да еще влюбленная, да еще несчастная, этого не только враги Пушкина, но и многие друзья не могли ни понять, ни принять. Как - на фоне бранящихся баб, бородатого форейтора, прощающейся с барами челяди - героиня произносит романтическую речь:
«Простите, мирные места! Прости, приют уединенный! Увижу ль вас?..» И слез ручей У Тани льется из очей.
Голос автора, такой веселый в первых главах, теперь звучит грустно. Российские дороги, немало измучившие поэта, не меняются со времени Соловья-разбойника и- так думает Пушкин - если изменятся, то «лет через пятьсот». Тогда наступит блаженство:
Шоссе Россию здесь и тут,. Соединив, пересекут, Мосты чугунные чрез воды Шагнут широкою дугой, Раздвинем горы, под водой
Пророем дерзостные своды, И заведет крещеный мир На каждой станции трактир.
Это не насмешка - про трактир, это стон человека, много ездившего по стране, где
Трактиров нет. В избе холодной Высокопарный, но голодный Для виду прейскурант висит И тщетный дразнит аппетит.
Мне всегда страшно и больно думать, что такому человеку, как Пушкин, столько приходилось терпеть простых земных неудобств: писал он своего «Онегина» при жалкой свечке, умывался из ковшика, ездил в неудобных повозках, тащили его полудохлые клячи, нестерпимо медленно - да еще ругань станционных смотрителей, да еще перекусить негде: «трактиров нет»... А у нас все это есть, только работать так, как Пушкин, мы не умеем.
И все-таки, несмотря на грустный жизненный опыт, на потери и беды, на крайнюю неопределенность в будущем, все-таки Пушкин не расстается с милым своим юмором, с веселой насмешкой: «сельские циклопы» (он имеет в виду кузнецов) у него благословляют «колеи и рвы отеческой земли», поскольку им достается немалый заработок при починке непрерывно ломающихся колясок и карет; зимняя дорога у него гладка, «как стих без мысли в песне модной». И только над бедной Татьяной он не смеется, а сочувствует ей:
...наша дева насладилась Дорожной скукою вполне: Семь суток ехали оне.
И тут же делится с читателем своей радостью - так ему было одиноко в Михайловском, и вот, наконец, увидел он Москву:
Ах, братцы! как я был доволен, Когда церквей и колоколен, Садов, чертогов полукруг Открылся предо мною вдруг!
И после интимного, чуть насмешливого тона - торжественные, возвышенные строки о Москве:
Как часто в горестной разлуке, В моей блуждающей судьбе, Москва, я думал о тебе! Москва... как много в этом звуке Для сердца русского слилось! Как много в нем отозвалось!
Пушкин умел отделять парадный, казенный патриотизм царских манифестов и светских раутов от того народного патриотизма, который живет в душе каждого честного человека и который через полвека воплотил Толстой в «Войне и мире». И кто знает - не выросла ли поразительная сцена, когда Наполеон ждет депутацию бояр с ключами от города, из коротких пушкинских строк:
Нет, не пошла Москва моя К нему с повинной головою. Не праздник, не приемный дар, Она готовила пожар Нетерпеливому герою...
Москва пушкинской эпохи - торговый город, обиталище» старого российского барства, «ярманка невест»- описана с исчерпывающей полнотой: в девяти строчках Пушкин только перечисляет то, что видит Татьяна из окна возка: «будки, бабы, мальчишки, лавки, фонари, дворцы, сады, монастыри» и т. д. В этом списке - все противоречия большого города: рядом оказываются дворцы - и лачужки, купцы - и монастыри, аптеки- и магазины моды... Но «бульвары, башни, казаки»- все это героиня Пушкина видит из окна. А тот мир, в котором ей предстоит жить, напоминает знакомое окружение - Петушковых, Гвоздиных и прочих...
Мы еще не говорили об эпиграфах к седьмой главе. Их три, и все они обращают наше внимание на Москву. Татьяна приедет в этот город только к концу главы - до этого произойдут многие важные события: известие о замужестве Ольги; знакомство Татьяны с книгами Онегина, а следовательно, и с его внутренним миром; прощанье Татьяны с вольной деревенской жизнью...
Все это очень важно. Но самое главное в седьмой главе все-таки московская жизнь. В пушкинском плане седьмая песнь называется «Москва». Три эпиграфа, каждый по- своему, раскрывают отношение Пушкина к старинному русскому городу.
Москва, России дочь любима, Где равную тебе сыскать?
Дмитриев
Это - серьезный и восторженный отзыв поэта о городе, перед которым можно и нужно преклоняться, имя которого напоминает героические страницы русской истории.