Прочитаем «Онегина» вместе — страница 21 из 26

Второй эпиграф: «Как не любить родной Москвы?»- Баратынский. Можно принять его всерьез, если помнить предыдущий эпиграф из Дмитриева. Но можно понимать его и как переход к следующему, явно издевательскому эпиграфу из Грибоедова: «Гоненье на Москву! что зна­чит видеть свет! Где ж лучше? Где нас нет».

В сознании Пушкина живут две Москвы: величе­ственная, народная, героическая - и барская грибоедов- ская Москва, над которой он смеется.

Быт московского барства хорошо знаком Пушкину. Эти старые полуживые княжны, «простертые на диванах» и живущие событиями полувековой давности; их преста­релые слуги, вяжущие чулки в передних, чтобы хоть как- то заполнить тупое свое безделье; эти жеманные воскли­цания на «смешенье языков: французского с нижегород­ским» - все это Пушкин помнит с детства.

Но Пушкин не только подсмеивается над московской престарелой барышней - теткой Татьяны - он еще и жа­леет ее. Весь век свой прожить вот так - воспоминания­ми о бывшем Грандисоне, который теперь сына женил; весь век свой ничего не знать, кроме сплетен, ничего не уметь - только кокетничать в молодости да сватать в старости - ведь это жалкая жизнь!

Здесь, в этом новом для Татьяны мире московского барства, люди тоже не злые, а скорее даже приветливые, славные - пока каждый из них существует сам по себе. Вот тетушка Татьяны вспоминает возлюбленного сво­ей молодости, жалуется на больную одинокую старость.

Вот родственницы ласково встречают Татьяну и твердят то, что во все эпохи повторяют взрослые, видя выросших де­тей:

«Как Таня выросла! Давно ль Я, кажется, тебя крестила? А я так на руки брала!»... ... И хором бабушки твердят: «Как наши годы-то летят!»

Казалось бы, славные, простые люди. Но в пушкин­ской интонации начинают звучать и злость, и гнев:

Но в них не видно перемены; Все в них на старый образец... ...Все белится Лукерья Львовна, Все то же лжет Любовь Петровна, Иван Петрович так же глуп, Семен Петрович так же скуп, У Пелагеи Николавны Все тот же друг мосье Финмуш, И тот же шпиц, и тот же муж...

Это восприятие - не Татьяны, которая была малень­кой девочкой, когда видела в последний раз своих род­ственников и не помнит их совсем. Это - восприятие Пушкина. Не так уж безобидны эти бабушки, такие ми­лые по отношению к своей родне. Ведь именно они объ­явили безумным Чацкого, изгнали его из Москвы... Пуш­кин сознательно напоминает читателю «Горе от ума»: «Все тот же шпиц и тот же муж» почти цитата из комедии Гри­боедова. О московском барстве Пушкин скажет очень мало - он только напомнит, что есть пьеса, в которой опи­саны эти самые люди в эту самую эпоху... Почему полу­чается, что человек, сам по себе и не вредный, а даже доб­рый, оказывается страшен, когда объединяется с по­добными себе против чуждого ему нового, молодого дви­жения? Ведь и Фамусов у Грибоедова не тиран, не деспот, а любящий отец, хлебосольный хозяин - а вот именно он оказывается во главе травли Чацкого!

Пушкин знает: «человек по природе своей добр» - так говорил великий французский просветитель Жан- Жак Руссо. Возможности, заложенные в каждом челове­ке, прекрасны, но как осуществить их в мире зла и лицеме­рия? Из любой Лукерьи Львовны мог бы выйти отличный человек, и даже - из Молчалина. Но условия жизни, среда, законы общества сформировали в этих людях качества от­вратительные и заглушили добрые. И едва они оказываются все вместе, каждый из них перестает быть человеком, лич­ностью, превращается в часть машины, именуемой обще­ством...

Сельские дворяне все-таки лучше. Они что-то по­нимают хоть в сенокосе, у них общие обычаи с наро­дом, в их среде могла вырасти такая богатая и цельная личность, как Татьяна. А здесь, в Москве, «младые гра­ции» все на одно лицо, все сначала находят Татьяну странной,

Потом, покорствуя природе, Дружатся с ней, к себе ведут, Целуют, нежно руки жмут, Взбивают кудри ей по моде, И поверяют нараспев Сердечны тайны, тайны дев...

Что ж, это все само по себе не так уж худо, если бы не одно, как будто вскользь брошенное Пушкиным за­мечание:

Текут невинные беседы С прикрасой легкой клеветы.

А главное, что же находит Татьяна в этом мире, представлявшемся ей таким ярким, умным, блестящим?

Татьяна вслушаться желает В беседы, в общий разговор; Но всех в гостиной занимает Такой бессвязный, пошлый вздор; Все в них так бледно, равнодушно; Они клевещут даже скучно... ...И даже глупости смешной В тебе не встретишь, свет пустой.

Читая эту строфу, я всегда вспоминаю человека го­раздо старше Татьяны, и умней, и образованней ее, вот так же, с широко открытыми глазами вошедшего впервые в светскую гостиную - только петербургскую - и все мечтавшего услышать свежие слова, умные мыс­ли... Это - Пьер Безухов. Ничего, конечно, общего нет- только одно: тяжко живому, светлой души человеку в этом мире бездушия!

Разумеется, Татьяна не могла понравиться людям, воплощающим этот мир. «Архивны юноши толпою на Таню чопорно глядят и про нее между собою неблаго­склонно говорят», можно себе представить, что это в большинстве своем за юноши, если «служить в архи­вах» Чацкому советовал Молчалин! Но Пушкин верен себе: и здесь, в московской гостиной, он посылает на по­мощь Татьяне своего друга:

У скучной тетки Таню встретя, К ней как-то Вяземский подсел И душу ей занять успел...

Конечно, яркие, умные, добрые люди встречаются изредка и здесь. Но их немного, им тоже тоскливо... И не может Татьяна, привыкшая к свободной жизни и ес­тественным человеческим отношениям, смириться с мос­ковской шумной и бестолковой жизнью, с показными чувствами, с миром, где

... кажут франты записные Свое нахальство, свой жилет И невнимательный лорнет,

где

Шум, хохот, беготня, поклоны, Галоп, мазурка, вальс... -

вот и все, чем живут люди.

Вероятно, Ольге было бы весело на московском бале. На нее, должно быть, обратились бы и «дам рев­нивые лорнеты», и «трубки модных знатоков из лож и кресельных рядов». Ольга ведь и в деревне жила по­верхностной жизнью, какая царствует в Москве. Но Татьяна знает иную жизнь: мечты, глубокие и сложные мысли, серьезные чувства, настоящие страдания и под­линные радости.

Ей душно здесь... она мечтой Стремится к жизни полевой, В деревню, к бедным поселянам... ...Ив сумрак липовых аллей, Туда, где он являлся ей.

(Курсив Пушкина.)

И вот в такую минуту, когда «мысль ее далече бро­дит; забыт и свет и шумный бал», - в жизнь Татьяны вхо­дит то, что любая из присутствующих в зале женщин, молодых и старых, красивых и некрасивых, умных и глу­пых, назвала бы счастьем:

А глаз меж тем с нее не .сводит Какой-то важный генерал.

(Разрядка моя. - Н.Д.)

В либретто оперы «Евгений Онегин» генералу дана звонкая оперная фамилия Гремин, и он даже впрямую объясняет зрителю, как любит Татьяну и как она зажгла его жизнь. Ничего этого у Пушкина нет. О муже Татья­ны мы узнаем мало - меньше, чем об Ольге, меньше даже, чем о Зарецком, - и это тоже явное нарушение существо­вавших до Пушкина литературных норм: как-никак, муж героини - значительное лицо, а ему не дается даже фами­лии, даже возраста. Представление о муже Татьяны как о старом человеке тоже порождено оперой. Пушкин - здесь, в седьмой главе, - не дает никаких указаний на его возраст. Он вообще определяет генерала только двумя словами: «важный» - это восприятие тетушек, и «тол­стый» - это восприятие Татьяны. Но толстым ведь мо­жет быть и не старый человек!

Более подробно мы вместе с Пушкиным будем гово­рить о супруге Татьяны в связи с восьмой главой. Сей­час нас волнует другое.

Но здесь с победою поздравим Татьяну милую мою И в сторону свой путь направим, Чтоб не забыть, о ком пою... Да кстати, здесь о том два слова: Пою приятеля младого

И множество его причуд. Благослови мой долгий труд, О ты, эпическая муза! И, верный посох мне вручив, Не дай блуждать мне вкось и вкривь. Довольно. С плеч долой обуза! Я классицизму отдал честь: Хоть поздно, а вступленье есть.

(Курсив Пушкина.)

Удивительно верен себе Пушкин! Вдруг в конце предпоследней главы он пишет - по всем прави­лам классицизма - вступление!

Кто б ни был ты, о мой читатель, Друг, недруг, л хочу с тобой Расстаться нынче как приятель...

Весной 1942 года мой отец подарил мне на день рождения стакан семечек и... восьмую главу «Евгения Онегина». С тех пор прошло много лет, и, конечно, я по­лучала много подарков, но никогда уже не получу такого бесценного. Теперь я знаю «Онегина» наизусть, тог­да я вообще не читала его, слышала, правда, о его геро­ях, учила, как все дети, отрывок про солнышко, кото­рое реже блистало, и, разумеется, не могла даже при­близительно понять глубину и мудрость восьмой гла­вы, перед которой преклоняюсь теперь. Но тогда, дев­чонкой, слушая восьмую главу, я впервые не поняла еще, но ощутила, что есть высокая радость в душевном при­косновении к гению...

«Прощай! и если навсегда, то навсегда прощай». Эпиграф из Байрона ранит сердце - грустное это слово: «прощай!» - мучительно расставаться с близкими, а в восьмой главе много расставаний. Потеряют друг дру­га Онегин и Татьяна, расстанется с ними поэт, и с нами, читателями, он тоже простится в этой главе. Но прежде чем мы закроем последнюю страницу романа, наш Пуш­кин, уже не мальчик, а зрелый человек, столько дум пе­редумавший, столько чувств перечувствовавший, щед­ро - как только он умеет щедро - подарит нам и мысли свои, и чувства.

В восьмой главе Пушкин не уходит со страниц ро­мана. Он впрямую разговаривает с читателем, он не оста­вляет героев, потому что им трудно; он хочет помочь им жить - и нам тоже; он с открытой душой раздает нам то богатство, которое накапливал всю жизнь: мудрость и чистоту своего сердца...

В те дни, когда в садах Лицея Я безмятежно расцветал, Читал охотно Апулея, А Цицерона не читал...

Я люблю Пушкина вот за это удивительное сочета­ние простоты и величия - он был мальчишкой, как все, он «читал охотно» веселую и не очень приличную книгу римского писателя Апулея и не хотел читать серьезного Цицерона, «полагавшегося» по программе... Он расцве­тал «безмятежно в садах Лицея», потому что, как ни много у детей своих трудностей, их восприятие мира все-таки, как правило, светло и... вот именно, разве най­дешь другое слово, именно безмятежно! Мальчишка как все - но уже поэт, потому что