В те дни в таинственных долинах, Весной, при кликах лебединых, Близ вод, сиявших в тишине, Являться муза стала мне.
Светлый звон слышится в первых восьми строчках главы, описывающих безмятежное и поэтическое детство. Короткие, прозрачные слова первого четверостишия о простом, обычном детстве сменяются длинными, возвышенными, когда в мир детства входит Поэзия: таинственные долины; клики лебединые; воды, сиявшие в тишине... И как точно описано именно Царское Село!
Моя студенческая келья Вдруг озарилась: муза в ней Открыла пир младых затей, Воспела детские веселья, И славу нашей старины, И сердца трепетные сны.
145
Когда мне говорят «реализм» - я вспоминаю не долгие, подробные описания комнат, людей, полян, которые читала у других писателей, а эти вот легкие, шутливые строчки, по которым можно изучить историю русской литературы. В одной строфе - семь лет жизни гениального мальчика, и мы все узнали из этой строфы: г д е он рос и к а к, ч т о любил, прилежно ли учился, в какой
6 Н. Долинина
маленькой комнате (похожей на монашескую келью) жил, а главное - о чем думал, о чем писал... Точность абсолютная, необыкновенная: к каждому слову можно подобрать, так сказать, факты: муза «воспела детские веселья» - вспомните стихотворение «Пирующие студенты» с привычной насмешкой над бедным Кюхлей:
Вильгельм, прочти свои стихи, Чтоб мне заснуть скорее.
Или прямо перекликающееся с написанными через пятнадцать лет онегинскими строками послание Пущину: «Веселье, будь до гроба сопутник верный наш!»
Муза воспела «славу нашей старины» - вот они, знаменитые, читанные в присутствии Державина «Воспоминания в Царском Селе». А уж «сердца трепетные сны» - чуть не в каждом стихотворении: «К Наташе», «К живописцу», «Пробуждение», «Морфей», «Желание»...
Но уже тогда, в Лицее, четырнадцатилетний мальчик знал, на какой путь вступает, понимал, что есть судьба поэтов в злом мире: «Их жизнь - ряд горестей, гремя- ща слава - сон», и все-таки выбрал себе этот путь - не другой. И пошел по своему пути, не отступая...
Мы снова возвращаемся к вопросу, который ставит жизнь перед каждым: как жить - легко и бездумно или трудно, но полной жизнью? Для Пушкина жизнь всегда была праздником - как бы горько ни было порой угощение на этом празднике. И не случайно уже в детстве муза его устраивает «пир младых затей» - праздник дружбы, любви, творчества, веселья, наслажденья природой - богатство необычайное принесла ему муза! А он не хотел хранить это богатство для себя одного.
Я музу резвую привел На шум пиров и буйных споров... ...И молодежь минувших дней За нею буйно волочилась, А я гордился меж друзей Подругой ветреной моей.
Тридцатилетний Пушкин, имеющий цензором самого царя, не может ничего больше рассказать о той светлой эпохе, сыном которой он был и остался, - о «буйных спорах» декабристов, поклонявшихся его музе... Но и здесь он успевает сказать так много: «А я гордился меж друзей...» - где друзья? Погибли, сосланы, заточены в сырые казематы, объявлены государственными преступниками! А он помнит их, несет свет их дружбы, гордится их любовью к своей музе...
Но я отстал от их союза И вдаль бежал... Она за мной. Как часто ласковая муза Мне услаждала путь немой Волшебством тайного рассказа!
Не только внешние факты биографии поэта переданы в начале восьмой главы: ссылка, Кавказ, Крым, Молдавия - но, главное, внутренний его мир, движение творческой мысли, развитие души его - все в этих строчках.
Молодой Пушкин на юге был романтиком. Зрелый Пушкин - реалист, описывая это время, вспоминает и прежние слова: «услаждала», «волшебством», «во мгле ночной», «немолчный шепот»... Но вот - после того, как муза «смиренные шатры племен бродящих посещала, и между ими одичала», -
Вдруг изменилось все кругом, И вот она в саду моем Явилась барышней уездной, С печальной думою в очах, С французской книжкою в руках.
И снова перед нами - зрелый Пушкин, автор «Онегина». Только пять строф понадобилось ему, чтобы вспомнить всю свою жизнь - нелегкую и счастливую, переполненную бедами и радостями. Есть немало людей, уходящих от своей молодости без оглядки, - зачем хранить свежую наивность юных дней, без нее проще... Есть другие - они несут юность свою в сердце до гроба, остаются верны ей.
Таков Пушкин. Все, что он очень серьезно скажет нам о трудной жизни взрослого человека, - все окрашено чистым светом его юности, который он пронес через жизнь. Была молодость - она ушла. Были друзья - их погубили.
Но осталась память о них, верность этой памяти, тому делу, за которое они отдали жизнь, пошли в нерчинские рудники. Осталась муза. Она неизменна, она всегда останется честной и светлой, везде поможет жить.
И ныне музу я впервые На светский раут привожу...
В первой главе мы видели петербургский бал глазами Пушкина - но мельком, в сущности, с улицы, через окно: «По цельным окнам тени ходят...» Мы успели увидеть, как вошел Онегин, как «летают ножки милых дам», но не видели петербургского света близко и не слышали его суждений. Теперь, в восьмой главе, нас приводят на «светский раут» вместе с музой и заставляют смотреть вокруг ее любопытным и чистым взглядом. Но ведь и этот взгляд - пушкинский! Он, проведший в свете молодость, увлекавшийся «шумной теснотою», отвергнувший это увлечение, как многие другие, отлично знающий цену очарованиям и разочарованиям света, - он умеет взглянуть свежо, беспристрастно на то, что хорошо знакомо, и поделиться с любопытным читателем не только опытом своим, но и новизной восприятия!
В свете многое привлекательно. Мы вместе с музой любуемся
шумной теснотою, Мельканьем платьев и речей, Явленьем медленным гостей Перед хозяйкой молодою, И темной рамою мужчин Вкруг дам, как около картин.
Не случайно же Пушкин почти дословно повторяет слова, найденные в первой главе: опять «шумная теснота» - атмосфера вечного праздника, легкости, веселья... И музыка - медлительная мелодия старинного танца звучит в пушкинских строках: «мельканье», «явленье медленное» - слышатся неторопливые звуки полонеза...
Гоголь, издеваясь над балом в губернском городе N, сравнивает мужчин в черных костюмах, кружащихся вокруг дам в светлых платьях, с мухами на сахаре! Пушкин любуется живописной картиной бала, он видит «темную
раму мужчин вкруг дам»... Чистому взгляду музы не просто интересна, но и приятна внешняя сдержанность и красота светского сборища. Но...
Но это кто в толпе избранной
Стоит безмолвный и туманный?
Для всех он кажется чужим.
Мелькают лица перед ним
Как ряд докучных привидений.
Пушкин умеет смотреть сразу за всех: и за нас с вами, только на сцене видевших балы, и за свою «музу резвую», и за Онегина, знающего цену и внешней красоте света, и внутренней его низости. «Для всех он кажется чужим». Это новость. Онегину первой главы свет наскучил, опостылел, но он был там своим. А теперь - он чужой, и ему привычные лица кажутся «рядом докучных привидений».
Пушкин забрасывает читателя вопросами - и не так уж просто догадаться, от кого исходит каждый из этих вопросов:
Зачем он здесь?
Кто он таков? Ужель Евгений?
Ужели он?.. Так, точно он.
- Давно ли к нам он занесен?
Самый главный из этих вопросов и бесспорно принадлежащий Пушкину - вот какой: «Зачем он здесь?» Мы не видели Онегина три года. Мы расстались с ним в горькую, переломную минуту его судьбы - он отказался от любви, убил друга и ужаснулся тому, что совершил. Где он был эти три года, о чем думал, что чувствовал - мы не знаем. Но «зачем он здесь»? Мы все-таки верим в Онегина, в его душу, и очень не хочется думать, что здесь, в свете, он найдет себе место и успокоение. Пушкин сам себя спрашивает и сам себе отвечает: «Ужели он?.. Так, точно он». Но в размышления поэта врывается другой голос, холодный, иронический голос светского человека: «Давно ли к нам он занесен?» И это «к нам», и то, что Онегин «занесен» ка- ким-то роком, судьбой, как будто не своей волей, не сам приехал, а занесен, - все это развивает уже высказанную мысль: «Для всех он кажется чужим». Пересуды светских франтов злы и разнообразны:
Все тот же он иль усмирился? Иль корчит так же чудака? Скажит, чем он возвратился? Что нам представит он пока?
Здесь каждое слово расширяет и углубляет пропасть между Онегиным и обычным светским человеком. Почему, спрашивается, он должен «усмириться»? Значит, в прежние годы, живя в свете, Евгений уже раздражал окружающих своей необычностью? Да, конечно, раз о нем говорят резкое слово: «корчит чудака».
Главная доблесть всякого мещанина - самолюбование, самовосхваление. Те, кто не похожи на него, кажутся ему чудаками: разве можно искренне не хотеть походить на него? Значит, все, кто не похожи на него, что-то из себя «корчат». И не случайно светские пошляки спрашивают: «Чем ныне явится?» - ч е м, а не кем.
Предположения о том, каким «явится» теперь Евгений, сыплются одно за другим:
Чем ныне явится? Мельмотом, Космополитом, патриотом, Гарольдом, квакером, ханжой, Иль маской щегольнет иной...
(Разрядка моя. - Н. Д.)
Свет старается подогнать Онегина под привычный шаблонный тип - то, что человек может быть не таким, как все, и в то же время самим собой, непонятно свету. Все, что не похоже на общий уровень, объявляется маской, и никому не приходит в голову, что именно люди общего уровня - маски, а те, кто не похож на них, - живые...
И, конечно, как всякая ограниченная душа, человек света считает себя всеведущим и дает указания:
Иль просто будет добрый малый, Как вы да я, как целый свет? По крайней мере мой совет: Отстать от моды обветшалой.
(Разрядка моя. - //. Д.)
Посредственность страх как не любит тех, кто выделяется. Ей обязательно нужно, чтобы все были похожи друг на друга, чтобы все были «средними», обычными, не «выскакивали»... Вот и советуют Онегину быть «добрым малым», как все...