Пушкин стоял в стороне и слушал, как судили о его герое. Он терпел, пока Онегина называли то космополитом - гражданином вселенной, то патриотом, то Гарольдом - разочарованным героем Байрона, то квакером - религиозным сектантом... Но когда Онегину начали советовать и указывать, как жить, Пушкин не выдержал и ворвался в разговор:
Знаком он вам? - И да и нет.
Это очень важная строчка. Да, конечно, Евгений знаком свету: он провел в нем восемь лет, и жизнь его была на виду у всех - «однообразна и пестра», как у «добрых малых». Но что-то в нем и раньше было не такое, как у других. А теперь, после трехлетнего отсутствия, может, разрослась в нем эта непохожесть на других? Вот почему человек света отвечает: «И да и нет». А Пушкин уже не хочет остановиться, уже бросился в бой за своего героя:
Зачем же так неблагосклонно Вы отзываетесь о нем?
За то ль, что мы неугомонно Хлопочем, судим обо всем...
Кто это - мы? Люди вообще? Или люди в пышном петербургском зале? Хотелось бы ответить: конечно, только светские бездельники. Но ведь и сейчас мы умеем - все еще умеем «неугомонно» и скоропалительно судить о тех, кого считаем странными! А Пушкина возмущает,
Что пылких душ неосторожность Самолюбивую ничтожность Иль оскорбляет, иль смешит, Что ум, любя простор, теснит, Что слишком часто разговоры Принять мы рады за дела, Что глупость ветрена и зла, Что важным людям важны вздоры, И что посредственность одна Нам по плечу и не странна?
Строфы IX-XI восьмой главы едва ли не самые важные в романе. Они написаны подряд, без кавычек, и мы не сразу догадываемся, что говорит их вовсе не один человек. Это принципиальный, идейный спор Пушкина с человеком из враждебного, ненавистного ему мира; это - два прямо противоположных мировоззрения.
Вмешавшись в светскую беседу об Онегине, Пушкин в строфе IX горько смеется над тем идеалом, который создали себе «важные люди». Посредственность, самолюбивая ничтожность - вот кто счастлив, вот кто не вызывает удивления или недовольства. «Молчалины блаженствуют на свете!»
И сейчас же - в строфе X - эта самая посредственность отвечает поэту, рисуя свой идеал:
Блажен, кто смолоду был молод, Блажен, кто вовремя созрел, Кто постепенно жизни холод С летами вытерпеть умел; Кто странным снам не предавался, Кто черни светской не чуждался...
«Смолоду был молод» и «вовремя созрел» - ведь это же тот самый тип человека, который забыл, предал свою юность, оставил «на дороге» ее идеалы и пошел дальше без них.
Жизнь, как у всех, расчисленная заранее, без неожиданностей, без взлетов, без падений:
Кто в двадцать лет был франт иль хват,
А в тридцать выгодно женат;
Кто в пятьдесят освободился
От частных и других долгов,
Кто славы, денег и чинов
Спокойно в очередь добился...
Нам вполне знакомы такие люди. Вот Молчалин «в двадцать лет был франт иль хват, а в тридцать выгодно женат». Вот Скалозуб «славы, денег и чинов спокойно в очередь добился». Конечно, каждый из них «жизни холод с летами вытерпеть умел»! Конечно, ни один из них «странным снам не предавался»! Но были ведь и другие люди. Они добивались славы не в очередь - мужеством, трудом, талантом. Они «предавались странным снам» и шли за эти «сны» на каторгу. Мы знаем таких людей и в книгах, и в жизни. Это Пьер Безухов и Андрей Болконский, это Пестель и генерал Волконский, получивший высокий чин совсем молодым, это сам Пушкин он не хотел терпеть холод жизни и, конечно, не был среди тех,
О ком твердили целый век: N.N. прекрасный человек.
Пушкин не просто смеется над взглядами своего противника, он очень серьезно размышляет о них, спорит с ними. Настойчиво, дважды повторенное «блажен» снова возвращает к тому, о чем Пушкин много раз заставлял нас думать, - и правда: блажен, кто живет, как все, не выходя из общепринятых норм, так ему легко, так спокойно!
Но грустно думать, что напрасно Была нам молодость дана, Что изменяли ей всечасно, Что обманула нас она...
Что можно противопоставить сытому, убедительному идеалу пошлого человека? Как объяснить ему, что его размеренная жизнь, которой он так доволен, жалка, убийственна, недостойна? Пушкин находит самое веское доказательство: нельзя предавать молодость! Нельзя - потому что как бы ни был ты доволен собой и сытым, безбедным, бессмысленным своим существованием, как бы ни презирал всех, кто мыслит и живет иначе, - может, может наступить день, когда страшно станет от того,
Что наши лучшие желанья, Что наши свежие мечтанья Истлели быстрой чередой, Как листья осенью гнилой.
Пушкину никогда не пришлось остановиться в ужасе перед своей жизнью; он остался молодым навсегда; он доказал нам:
Несносно видеть пред собою Одних обедов длинный ряд, Глядеть на жизнь, как на обряд...
В первой главе Пушкин и Онегин были очень разные. Какие они теперь? Оба немало пережили за прошедшие годы, оба познали горечь утрат и разочарований... Стали они ближе друг другу, чем раньше, или совсем разошлись?
Окончательный текст романа - восемь глав - не дает нам ответа на вопрос, где был Онегин целых три года. Но сохранились отрывки из путешествия Онегина: ведь Пушкин сначала предполагал, что роман будет состоять из девяти глав: восьмая расскажет о странствиях Онегина, а девятая - о его встрече с Татьяной в Петербурге. Отрывки из путешествия Онегина помогают понять, что пережил он, к чему пришел, с каким душевным грузом явился в большой свет осенью 1824 года.
Даже самый маршрут Онегина интересен: Москва- Нижний Новгород - Астрахань - Кавказ - Крым - Одесса... Евгений, ничего не видевший, кроме Невского проспекта да своего поместья, узнает теперь свою страну, ее историю, не может не задуматься о ее прошлом и настоящем. Символ русской вольности - Новгород Великий, Волга и «разбойные» песни бурлаков про Стеньку Разина, Кавказ с цветом русского офицерства, пропитанного южно-декабристскими настроениями, наконец, Одесса весной и летом 1824 года - не раньше и не позже, чем там был Пушкин... Умный Онегин, да еще в том состоянии душевного потрясения, в котором он отправился странствовать, не мог остаться равнодушным к огромному множеству навалившихся на него впечатлений. Он не может не сравнивать старый, мятежный Новгород с нынешним, торгашеским, где «всюду меркантильный дух». Он видит на Кавказских водах разных больных: и раненных в сраженьях, и наживших свои хворости бездельем, светской суетней... Пушкин много раз переделывал путешествие Онегина; трудно ему было: перо толкалось в запрещенные темы... По сохранившимся многочисленным наброскам мы видим, что поэт твердо решил познакомить своего героя с родиной: Онегин видел и аракчеевские военные поселения, и нищие деревни, и так опостылевшие самому Пушкину российские дороги...
Разумеется, все это не развеселило Евгения. Через все его путешествие проходит горькое восклицание: «Тоска!» Страшно делается, когда вникаешь в мысли молодого здорового человека:
Зачем я пулей в грудь не ранен? Зачем не хилый я старик, Как этот бедный откупщик? Зачем, как тульский заседатель, Я не лежу в параличе? Зачем не чувствую в плече Хоть ревматизма? - Лх, создатель! Я молод, жизнь во мне крепка; Чего мне ждать? Тоска, тоска!..
Эти мысли Онегина по-разному рассматриваются литературоведами. Одни видят в них все то же недовольство жизнью, ту же опустошенность, с какими Евгений весной 1820 года ехал в деревню к дяде. Другие считают, что причины тоски Онегина изменились: он познакомился со своей страной, увидел и понял ее страдания, мучается от бессилия помочь ей, от того, что не видит для себя осмысленной жизни, осмысленной борьбы...
Мне кажется более правильным считать, что Евгений приезжает в Петербург обновленным. Он так много увидел и глазами, и сердцем, что не мог не измениться. Доказательства этому мы найдем и в самом тексте восьмой главы.
Итак, встретив Онегина в Петербурге, Пушкин коротко напоминает нам всю его жизнь: «убив на поединке друга» - теперь, по прошествии трех лет, нет сомнений, что Ленский был ему именно другом, а не врагом, -
Убив на поединке друга, Дожив без цели, без трудов До двадцати шести годов, Томясь в бездействии досуга... ...Оставил он свое селенье...
После трех лет странствий
Он возвратился и попал, Как Чацкий, с корабля на бал.
Почему - как Чацкий? Зачем понадобилось сравнивать Онегина именно с Чацким? Очевидно, потому, что при имени Чацкого прежде всего возникает мысль о непримиримой вражде к обществу, о глубокой внутренней жизни, которой не было у Онегина раньше...
Пушкин уважает своего читателя. Не навязывает ему разжеванных истин, а легко, между прочим, сообщает очень важные вещи и верит: читатель задумается - и поймет: не станет он зря поминать Чацкого - значит, есть что-то общее между ним и Онегиным, кроме возвращения из дальних странствий. Что же?
Только успеешь задать себе этот вопрос, как Онегина уже нет - отошел, стоит где-то за колонной, наблюдает, что происходит на бале.
Но вот толпа заколебалась, По зале шепот пробежал... К хозяйке дама приближалась, За нею важный генерал.
Опять - «важный», и опять вовсе не сказано, что старый генерал!
Пушкин любит Татьяну - и, пожалуй, нигде это так не чувствуется, как здесь, в восьмой главе. Именно такой описывает он ее, какой, вероятно, хотел бы видеть свою жену:
Она была нетороплива, Не холодна, не говорлива, Без взора наглого для всех, Без притязаний на успех, Без этих маленьких ужимок, Без подражательных затей... Все тихо, просто было в ней...
Здесь, как и во второй главе, Пушкин описывает, какой не была Татьяна, без чего обходилась: не тороплива, не холодна, не говорлива... Четыре строки подряд начинаются предлогом без... Татьяна выделяется в большом свете своей простотой, естественностью.
Умный поэт Катенин писал Пушкину, что переход Татьяны, уездной барышни, к Татьяне, знатной даме, оказался неожиданным. И Пушкин согласился с ним. А я беру на себя смелость не согласиться с Пушкиным - потому что вижу в этом описании ту самую Татьяну, кот