Воспоминания о доме заставили сердце болезненно сжаться. Но сейчас, пожалуй впервые, я обрадовалась тому, что дядя меня продал. Страшно представить, что могла натворить моя сила, останься я с ними.
Раздевшись и аккуратно сложив перепачканные вещи на низкий табурет, я залезла в ванну. Опустила голову на высокий бортик и закрыла глаза, наслаждаясь теплом воды и ненавязчивой сладостью ароматов. Не знаю, сколько я так пролежала, но когда почувствовала, что едва не засыпаю, выбралась, надела чистую сорочку, найденную в комоде, и нырнула в постель. Стоило ощутить мягкость подушки и приятную тяжесть одеяла, как веки тут же сомкнулись.
Проснулась я сама. Потянулась, чувствуя ноющие после вчерашнего побега мышцы, и вдруг замерла. Медленно поднялась с кровати, будто опасаясь вспугнуть видение, а потом в несколько быстрых шагов оказалась у окна и раздвинула неплотно задернутые шторы. Яркий свет ослепил — пришлись зажмуриться на секунду, спасая глаза. За окном шумел лес, начинающийся за границей поместья, по прозрачно-голубому небу бежали редкие облака, вдалеке виднелись серые треугольники гор.
В носу и в уголках глаз защипало от подступивших слез. Какие бы планы ни строил Самаэль, и что бы нас ни ждало впереди, он уничтожил темницу мрака, в которой держал все предыдущие дни. Он тоже решил довериться мне.
Глава 19
Следующая неделя прошла спокойно. Я постепенно училась жить с мыслью об открывшемся даре, расспрашивала о нем Самаэля и думала об Айрис. С ней я пока не виделась. Самаэль крайне неохотно поддерживал разговоры о сестре — намного чаще он просил набраться терпения и не искать с ней новых встреч. Я соглашалась. Теперь, когда все предыдущие поступки Самаэля обрели смысл, страхи истаяли. От сомнений так легко избавиться не удалось, но я училась доверять Самаэлю.
Однако менялась не только я. Самаэль тоже стал прислушиваться ко мне. Когда мог, успокаивал мои волнения, в других случаях — делился уверенностью. Нет, идеального понимания между нами не случилось, но мы оба были готовы идти друг другу навстречу. А в нашей ситуации это уже немало.
В первые дни, когда вновь навалилась слабость, Самаэль провел со мной почти два часа. Он объяснял, как работает артефакт, говорил, что скоро силы вернутся, что нужно лишь подождать… И я ждала. Гнала воспоминания о рассказах Айрис, старалась не думать о ее колесном кресле. Однако вытравить из сердца страхи, успевшие пустить корни, оказалось не легче, чем выкорчевать старый пень. На шестой день, не сумев встать с постели, я малодушно расплакалась. И даже когда пришел Самаэль, не смогла взять себя в руки. Все, на что меня хватило, — отвернуться и закусить губу, сдерживая всхлипы.
Самаэль опустился рядом. Не обращая внимания на мои попытки воспротивиться, помог сесть, усмехнулся едва слышно и мягко заправил растрепавшиеся после сна волосы мне за ухо.
— Тебе нечего бояться, Эвелин. Слабость скоро пройдет, обещаю.
Я пожала плечом и вновь отвернулась. То, что слезы никак не получается остановить, злило.
— Не думал, что страхи имеют над тобой такую силу. Когда ты решилась спрыгнуть с утеса, то не колебалась. Даже не испугалась.
— Смерть меня не пугает, в отличие от мертвой жизни. Я не из тех, кто может найти покой в смирении.
— Знаю, — Самаэль улыбнулся. — И этим ты выделяешься. Айдерон небольшой город, а сердца у его жителей и того меньше. Никто бы не выбрал смерть, уж поверь.
Я не ответила, только снова пожала плечом. На несколько минут комната погрузилась в молчание, потом Самаэль вновь заговорил:
— Что ты помнишь о родителях?
Внезапная смена темы удивила. Я повернулась и вопросительно посмотрела на чернокнижника.
— Почти ничего, — ответила честно. — Мне было пять, когда они погибли, а дядя Лаур говорить о них не любил. Они с отцом особо не ладили, насколько я поняла. Счастье, что он вообще меня принял.
— И ты не пыталась разузнать самостоятельно?
— Пыталась, конечно. Только, как вы верно заметили, Айдерон небольшой город. Много в нем не вызнать.
Самаэль усмехнулся. Я нахмурилась, не понимая причин веселья, тогда он пояснил:
— Ты снова сбиваешься в обращении. Брось, Эвелин, ни к чему эти метания. Раз уж решила сократить дистанцию, не стоит ее снова увеличивать.
— Я же собственность…
— Разве? — в низком голосе прозвучала улыбка. — Что-то я не вижу подтверждающей это печати.
Растерянность обрушилась на меня, как снег, сорвавшийся с крыши. А ведь правда — Самаэль так и не вернул ее. Забыл, как и я? Или сделал это сознательно? Последний вопрос я озвучила.
— Могу вернуть, если захочешь. Но мне показалось, ты слишком дорожишь свободой, чтобы принять даже намек на ее ограничение.
— Но как же сделка с дядей Лауром?
— Эвелин, в этом поместье не действуют правила остального мира. Тут только мы решаем, что и как будет. И если ты захочешь, здесь ты будешь свободна. Станешь не собственностью, не пленницей, а гостьей.
— Я опасна для окружающих…
— Лишь для тех, чьи лица видишь. Айрис защищает сама ее природа, меня — тьма. А слугам я прикажу не поднимать головы в твоем присутствии. Вот увидишь, все получится.
— У них? Или у меня?
— У нас, Эвелин.
Я смутилась. Ощутила, как вспыхнули щеки, и отвела взгляд, притворившись, что меня заинтересовала маленькая птичка, севшая на уличный подоконник. Сердце отчего-то забилось быстрее.
— Пока наши цели совпадают? — уточнила я, не поворачиваясь.
Самаэль не ответил. И невозможным образом то, что он не сказал: «Да», заставило меня смутиться еще сильнее. Несколько минут мы сидели в тишине. Самаэль смотрел на меня, я же не могла отвести взгляда от окна. Пусть птичка давно улетела, но пока я не чувствовала в себе сил повернуться. Сердце билось все так же быстро, а щеки ощущались все такими же горячими.
Наконец, когда мне почти удалось вернуть самообладание, Самаэль заговорил:
— Не бойся слабости, Эвелин. Она скоро отступит. И когда это случится, мы вернемся к разговору о твоих родителях.
Я посмотрела на него.
— Почему это так важно?
— Потому что у простых горожан не мог оказаться один из десяти амулетов древности, — произнес Самаэль, доставая из кармана медальон моего папы.
Глава 20
Как Самаэль и обещал, слабость начала отступать. Неохотно, едва ли не по капле, но все же я чувствовала, что она тает. Еду мне теперь доставляла служанка — полноватая женщина, чую фигуру я видела лишь краем глаза. Каждый раз, стоило услышать стук в дверь, я отворачивалась. Иногда зажмуривалась для верности. Дожидалась, когда покрывало примнется под ножками переносного столика, находила его края на ощупь и удерживала их, боясь резким движением опрокинуть бокал или тарелку. Лишь когда дверь закрывалась, я переставала прятать взор и аккуратно садилась.
В эти дни Самаэль почти не появлялся. На вторые сутки он передал со служанкой послание, в котором предупреждал, что занят. Я приняла это известие спокойно и о встречах просить не стала. Однако глубоко в душе — так глубоко, что не признавалась в этом даже самой себе, — я ждала их.
Мне нравились разговоры с Самаэлем. Не всегда понятные, рождающие новые вопросы, они дразнили интерес. И может, думать так излишне смело, но мне казалось, Самаэль стал меня видеть. Не как собственность и не как носителя опасного дара, а именно меня — Эвелин. Нет, он по-прежнему отказывался отвечать, если не был в чем-то уверен, по-прежнему не делился догадками. Но по крайней мере, он понял, что неизвестность порождает страхи, и когда мог, старался меня от них избавить.
На третий день мне наконец удалось встать с постели. Ноги подрагивали, да и в пальцах, нервно сжавшихся на столбике кровати, я не чувствовала силы. И все же я справилась, устояла. Медленно, едва ли не по стенке, добрела до ширмы и стянула с нее длинный халат. С юбкой и блузой, боюсь, мне пока не совладать, но продеть руки в рукава и затянуть пояс я сумела.
Когда в дверь постучали, я уже сидела в кресле. Крикнула, разрешая войти, и закрыла глаза. Не сдержала улыбки, услышав удивленный возглас Рагны — той самой полноватой служанки. Дождалась, когда она опустит поднос на низкий стол и выйдет. Оставшись одна, я посмотрела на принесенный завтрак. Каша, политая ягодным сиропом, румяная булочка, чай с брусникой и медом — простая еда, помогающая оправиться после болезни и вернуть силы. Мне такая нравилась.
Я успела опустошить тарелку лишь на треть, когда дверь снова отворилась, на этот раз без стука. Вошел Самаэль. Я улыбнулась, приветствуя, и отставила высокую кружку с чаем.
— Время есть, — произнес он, садясь напротив, — можешь закончить завтрак.
Я покачала головой. Есть под его внимательным взглядом не хотелось. Точнее, не хотелось, чтобы он увидел мои манеры. Меня они вполне устраивали: я точно знаю, что не чавкаю, не путаю приборы и не роняю еду изо рта. Но Самаэль мог оказаться из высокородных айров — никто ведь не знает о его происхождении. И рисковать, выставляя себя посмешищем, я не собиралась.
— Благодарю, но я уже сыта, — ответила со сдержанной улыбкой.
Самаэль, как мне показалось, еле слышно ухмыльнулся.
— В таком случае предлагаю вернуться к разговору о твоих родителях. Что ты о них помнишь?
— Немного. Мне было пять, когда они погибли. Кажется, мы тогда куда-то ехали… — я нахмурилась. — Шел снег… и… и было темно. Да, холодно и темно.
По телу прокатилась волна дрожи, я неосознанно обхватила себя за плечи.
— Ты боишься темноты? — удивился Самаэль.
— Немного, — призналась нехотя. — Кажется, с того времени и боюсь.
— И что же именно тебя пугает?
— Чудовища, что в ней живут. Знаю, что на самом деле их не существует, и то лишь фантазии моего детского разума… но за столько лет мне так и не удалось вытравить этот страх из сердца.
— Чудовища не живут во тьме, Эвелин. Они живут на свету и зачастую носят людские маски. Во тьме же их маски исчезают. Все, что делает темнота — оголяет души. Но она не создает ничего из того, что не существовало бы при свете. Она лишь делает некоторые вещи заметными.