Ладно, подождем следующего концерта: как говорил Гэндальф, Звенислава не сегодня-завтра станет суперзвездой. Может быть, пустит по старой дружбе на галерку Столичного дворца…
Я усмехнулся и принялся рассматривать соседние афиши. Все они были из альтернативного будущего. То бишь из того времени, когда здесь не будет меня. Вот, например, «Седые волки» третьего числа — я бы сходил: самая сильная, по-моему, отечественная рок-команда. Правда, и цены на билеты соответствующие, а студенческие, тем более просроченные, в Столичном не катят… короче, один черт.
Развернулся и пошел дальше. На ходу поправил на плече ремень гитарного чехла.
Вечер был тихий и теплый, как стоячая вода в пруду. Последний вечер. Завтра вручение дипломов и гулянка в упор до утренней электрички — а сегодня я постарался остаться один. Просто так, пройтись по городу. Это уже не мой город. Да, если разобраться, он и не был моим по-настоящему.
Под ногами валялись малюсенькие каштанчики, похожие на трупики зеленых насекомых, потравленных ядохимикатом. Я почему-то старался не наступать на них, в крайнем случае отбрасывал с дороги носком кроссовки. На скамейках под каштанами вовсю тусовались парочки и компании неформалов, некоторые ребята-хиппи улыбались мне как своему. Но это неправда. Никогда я не был здесь своим. И если мечтал на первом курсе остаться жить в столице, так только по молодости и дурости. Что мне здесь делать?..
Свернул на боковую улочку. Тут не было ни души: за что все-таки люблю этот город, так за возможность вдруг, в одночасье, остаться в одиночестве. Улица круто поднималась вверх, и подошвы слегка скользили по брусчатке. Потом ненавязчиво перешла в аллею пустынного парка, а затем, обогнув памятник каким-то героям, — в узкую, незаметную тропинку среди кустарника. Я почти пришел.
Это место мы с Гэндальфом открыли давным-давно, осенью первого курса. Правда, оказалось, что его, как Америку, на самом деле открыли задолго до нас: Влад признался, что еще в школе любил здесь сидеть. Впрочем, и он, конечно, не был Колумбом… да тут, наверное, полгорода тусовалось. И я их понимал — действительно классное место.
Забеспокоился, что и сегодня там может заседать какая-нибудь компания, тогда все будет испорчено. Нет — вроде бы тихо. Отбросил в сторону последнюю ветку и вышел на открытый воздух.
Казалось бы — метр на полтора утоптанной травы над обрывом. Всего-то.
Карниз города. Крыша мира.
Он лежал передо мной — нет, скорее подо мной, — раскрытый, будто карта, услужливо развернутая денщиком перед полководцем. Широкая петля реки с островами и мостами, серые новостройки дальнего берега, вынырнувшие из зелени крыши и купола исторического центра. Город, который я пять лет назад таки взял с боя. А теперь…
Снял с плеча гитару, сел на траву. Подстроил, тронул струны пробным перебором. И начал играть — ему, раскинутому внизу, всем его куполам и кручам: чтоб знали, чтоб запомнили. Собственно, даже не играть, а играться, нагромождая друг на друга сумасшедшие бессвязные импровизации. Этому городу посвящена чертова прорва песен. А я не написал ни одной. Что, согласитесь, кое о чем говорит.
По реке шел белый пароходик, смешной, как мишень в компьютерном «морском бое». Казалось, что в него запросто можно попасть… ну, скажем, валявшейся рядом банкой из-под пива. Дурачась, не переставая перебирать струны и бегая левой по всему грифу — что-то экстремально-джазовое, — я попытался ногой подгрести банку поближе…
— Хорошо играешь, парень.
Сфальшивил, не попав по струне, тут же выправился, продолжил. Мне по фиг.
Интонация была чисто братковской. Черт, надо ж испортить такой вечер… И сколько их там?
— Обернулся бы, когда с тобой разговаривают.
Пожалуй, усугублять не стоило. Загасил ладонью звук, подобрал колени, вспрыгнул на ноги. Пятачок земли метр на полтора. Скошенный, ступенчатый, но все-таки обрыв окажется у меня за спиной. Сумерки, никого. И еще гитара.
Вот черт.
— Ну? Теперь узнал?
Было уже совсем темно. Но я и вправду узнал его сразу. Вообще-то мог бы и раньше — по голосу.
Город внизу был уже россыпью разноцветных звезд, рассеченной сияющей трассой наземной линии метро. А мы сидели на все еще теплой траве и пили пиво. Вдвоем. Я и Волк.
Я знал, что на самом деле его зовут Вячеславом. Я знал про «Седых волков» все.
А он за последние минут десять успел кое-чего узнать обо мне.
— Драпом балуешься?
— Я… Ну…
— Вот и балуйся. Но на дрянь посерьезнее не переходи.
Никогда. Обещаешь?
— Попробую.
— Попробует он… Да если бы Коготь, хрен собачий, не кололся, мы бы сейчас с тобой не базарили. Он же… он ТАКОЙ гитарист!.. Ты слышал, как он играет? Слышал, спрашиваю?!
— Слышал. Супер.
— Ты лучше.
Волк отхлебнул пива и захохотал; а я в который раз за эти десять минут уверился, что он меня разыгрывает. Может, у него такая привычка — цепляться ко всем подряд пацанам с гитарами и типа приглашать к себе в группу, а потом прикалываться по полной всей командой. Наверное, вставляет не хуже драпа. Если это вообще он, а не какой-нибудь идиот из шоу двойников.
Потому что на самом деле, конечно, так не бывает. Разве что в тупых легендах, которые пресс-службы звезд сочиняют для журналистов. И то не у нас, а там, на гнилом и диком Западе.
— Я тебе ничего не обещаю. Прослушаю на трезвую голову, покажу ребятам, и если все путем, будешь в резерве. Третьего ж концерт, а с Когтя станется в последнюю минуту послать всех на хрен… кризис у него. Кризис, Герка, чтоб ты знал, — это когда баба ушла. У тебя баба есть?
— У меня… да.
— Значит, все в порядке. Не голубой.
И он снова хохотал во всю глотку, и мотались в полумраке космы длинных волос, и поблескивали в отсвете городских огней крепкие, и вправду будто волчьи клыки. Все это один сплошной прикол, да, прикол, иначе и быть не может. Ничего, сейчас положим ему конец.
— Третьего меня здесь не будет. Так что спасибо, извини, не смогу.
Волк перестал смеяться. Длинным глотком допил пиво и, размахнувшись, швырнул с обрыва бутылку Ниже по склону послышался дребезг разбитого стекла
— Дай сюда гитару.
Отодвинулся, чтоб не задевать меня грифом; короткой очередью моментальных движений подкрутил колки — точно, вспомнил я, у «Волков» ведь все инструменты настроены на полтона ниже; пробормотал что-то обидное про «дрова».
И начал играть.
Он играл композицию из их нового альбома, с будущего концерта в Столичном. Ту, где акустическая гитара звучит соло почти две минуты, обыгрывая вариации на тему фламенко и самбы, а потом на дробный синкопный ритм накладывается тяжелый звук бас-гитары, и вокалист вступает на неимоверно высокой, надрывной ноте… Не Волк, второй вокалист. Волк и не стал петь, он повел мелодию тут же, на верхней струне, одновременно непостижимым образом касаясь и басов.
Конечно, это был он, и никто другой. Никто другой не сумел бы ТАК играть.
Я слушал и смотрел на неровные, мерцающие огни внизу, на сверкающую дорогу, — и уже верил ему, верил безоговорочно, как самому себе. И вдруг захотел рассказать Волку обо всем, даже о том, чего и с самим собой не стал бы, пожалуй, обсуждать.
Для начала об этом городе — он все-таки меня победил; да что там, он и не заметил, что такой себе Герка Солнцев пять лет подряд бросал ему вызов за вызовом; и здесь, над обрывом, я никакой не полководец, а максимум воробей на карнизе небоскреба. О Светке, на которой я должен жениться, потому что… потому что должен, больше нипочему. О друзьях: Влада я потерял давным-давно, одна прощальная вечеринка ничего не изменит, и Гэндальфа тоже потеряю, черта с два мы когда-нибудь еще возьмемся за руки…
И еще о том, что за последние два… уже почти три месяца я не написал ни одной песни. НИ ОДНОЙ, Волк!.. Это не кризис, это хуже. Ты сам понимаешь, что это значит… ТЫ — понимаешь.
Волк оборвал игру на середине такта.
— Короче. Надумаешь — звони.
Положил гитару плашмя на колено и, достав откуда-то маркер, быстрым росчерком написал что-то на деке. Встал и, не прощаясь, ломанулся в кусты.
В мутном отблеске огней города, поверх теснящихся вокруг струн автографов всей нашей общаги я не смог разобрать ни единой цифры. Видел только, что строчка получилась длинная.
Должно быть, мобильный.
Сияли витрины, сверкали, перемигиваясь, неоновые вывески ресторанов и магазинов, светились бигборды — а еще гирлянды на деревьях, подсветка некоторых зданий, просто окна и фонари… В центре столицы вообще не бывает ночи. Впрочем, до настоящей ночи еще далеко.
Движение автотранспорта уже перекрыли, и движущиеся толпы равномерно заполонили всю широченную улицу. Люди текли медленно, как река, в такое время никто никуда не спешит. И только я шел пружинисто и бодро, как солдат, вернувшийся с войны. И гитарный гриф постукивал по плечу, словно винтовка.
Почему-то казалось, что я смотрю поверх всех голов. Как если б во мне было два с половиной метра росту. Как будто со мной — со мной одним в этой толпе — случилось нечто необычайное, из ряда вон, на границе чуда.
Например, будто бы мне и вправду предложили стать гитаристом у «Седых волков». И не кто-нибудь, а сам Волк, совершенно случайно проходивший мимо… вот вы тоже смеетесь. И правильно.
Кстати, вспомнить бы, кто это оставил на деке номер своей мобилы.
А город… что город? Конечно, он чужой. Но не мне одному. Он чужой всем. Каждому из них, гоняющих взад-вперед по проспекту, словно последний огурец в банке, свое вечернее свободное время. Просто здесь жизнь устроена так. Но это не единственный вариант. И не лучший.
МОЯ жизнь будет другой. Какой именно — подумаю не сейчас и не здесь; у меня еще будет для этого и время, и место. Будет возможность выбора. Не драма-экшн с ускользающим хвостом звездного шанса и ребристым, будто кактус, «или-или», а нормальный человеческий выбор, который происходит все время, каждое отдельно взятое мгновение. Причем как бы помимо тебя, так, что его и не замечаешь — но все равно делаешь.