полезные выводы по организации разведки. Некоторые правила пришлось менять, вносить поправки и изменения. Но главным выводом стало то, что подразделение готово действовать даже в таких условиях. Еще раз мысленно поблагодарил Сомова за настойчивость при выборе транспорта и Алену, за то, что ни единым словом не обмолвилась о попытке установить спутниковую связь, как это планировалось. Мало того, группа стала больше на три человека, на трех бойцов, которые уже успели проявить себя. Все живы и это самый главный результат.
В комнате боевого дежурства оказалось многолюдно, что само по себе уже меня насторожило. Причина выяснилась сразу, когда заговорил профессор.
– Константин Сергеевич, подойдите к тринадцатой капсуле, потрогайте.
Я подошел и приложил руку к корпусу, ничего нового при этом не обнаружил, все взгляды были устремлены на меня. Внутри капсулы находился Илья, выглядел он хуже некуда. Многочисленные ожоги и ссадины, распухшая правая сторона тела, лицо вообще не узнать, глаза ввалились, щеки впали. На вид не скажешь, что ему двадцать лет. Возможно, это меня и отвлекло.
– Вы ничего не чувствуете? – настаивал профессор.
– Ничего, кроме сожаления, мы знакомы с этим юношей. Перестаньте говорить загадками, – я торопил профессора и не догадывался для чего здесь все собрались.
– Ну, как же, капсула…. – теп-ла-я, – по слогам произнес профессор.
Это значило только одно, тринадцатая капсула заработала.
– У нас только один вариант спасти ему жизнь – поместить в капсулу, – продолжал профессор, – Повреждения весьма серьезные, можете ознакомиться, – он протянул мне планшет.
Я взял его в руки, но смотреть не стал, только спросил:
– Чего тогда мы ждем?
– Такое решение я принять не могу. Вопрос о размещении в капсуле решается коллегиально, без Виталия Семеновича это невозможно…– я не дал ему договорить.
– Зато я могу. Вы уверены, что капсула работает? Илья готов?
– Уверен, я этого сорок лет ждал. Пациент тоже готов …– дослушивать не стал.
Открыл сейф достал ключ, подошел к капсуле, поместил шар в углубление, капсула начала закрываться. Еще раз посмотрел на Илью, никакой реакции не было. Его могло спасти только чудо, на это и надеялись. Никто не пытался мне помешать.
– Свершилось, это же в корне все меняет, не может быть… – бормотал профессор, но я почти его не слышал.
Когда капсула закрылась, я повернулся.
– Что вы говорили про коллегию, кто для этого нужен? Считайте что я за Виталия Семеновича.
– В принципе, если так, то все здесь, – неуверенно произнес профессор, явно занятый своими мыслями.
– Тогда голосуем, кто за такое решение? – я поднял руку.
Вслед за мной подняла руку Алена, видимо за Лидию Михайловну. Потом подняли руки Томский и профессор. Остальные члены группы наблюдали.
– Вот и замечательно, – я убрал артефакт обратно в сейф.
Посмотрел на монитор, капсула действительно работала, на мониторе отображались ее показатели.
– Алена, внеси данные о капсуле в систему, а вы профессор, будьте добры, расскажите, как это все получилось.
Он стал морщить лоб и тереть переносицу, пытаясь сосредоточиться.
– С уверенностью сказать не могу…, но предположения у меня есть… Вероятнее всего … пусковым механизмом послужила радиация. Да, радиация, по-другому быть не может. Мне и в голову не могло придти такое за годы исследований. Разве кто-нибудь в здравом уме стал бы помещать радиоактивные материалы в капсулу? У Ильи высокая степень поражения радиацией. У меня только такое объяснение. И гарантий я никаких не даю, подобные опыты не проводились.
Из дальнейших объяснений я узнал, что при осмотре Ильи все сошлись во мнении, что шансов у него нет, кроме капсулы. Перенесли его в комнату боевого дежурства, положили в нерабочую капсулу и послали за мной, чтобы решить, что дальше делать. Тут профессор и обратил внимание, что температура капсулы стала меняться, а значит, она заработала. До моего прихода проверили уровень радиации в комнате, который оказался повышенным, источником оказался Илья. Я внимательно слушал, но выводы было делать рано. Профессор же был в явно приподнятом настроении, ситуация с нерабочей капсулой, которая полностью лежала на его ответственности мертвым грузом не один десяток лет, успешно разрешилась совершенно случайно и сама собой.
Надежды на отдых разрушились, когда на выходе нас остановил Михаил Дмитриевич и настоял на трехдневном карантине в стерильном боксе уровнем ниже. Туда же были помещены все, кто вернулся с поверхности. Никакие уговоры на него не действовали, я престал запираться, когда Алена поддержала профессора. Всего в боксе оказались восемь человек, из них две женщины. Когда вошел, меня встретил Аркадий Борисович и Татьяна, первым делом начали благодарить. Татьяна снова расплакалась, Борисович отвел ее под опеку Алены и вернулся. Им уже рассказали о том, что Илья в безопасности и увидят они его не скоро. Понятно, что Татьяне всех деталей сказать не могли, придумали версию про медицинский бокс. На мой взгляд, это было лишним, но вываливать ей поток сложной для понимания информации никто не хотел, да и Борисовичу тогда многое пришлось бы объяснять. С учетом того, что они уже пережили, это было уже слишком. Аркадий Борисович подробно обо всем мне рассказал, а Сургут потом дополнил.
Благодаря системе оповещения проекта им хватило времени укрыться в убежище. Сургуту с товарищами это было делом привычным. А вот Ильи не оказалось на месте, поиски ни к чему не привели. Сохранялась еще надежда, что тревога учебная или произошла ошибка. Аркадия Борисовича пришлось уводить едва ли не силой. Только благодаря обещанию Сургута найти его во что бы то не стало, при первой возможности, это удалось. Сомнения развеялись, когда одна из камер наблюдения зафиксировала гриб ядерного взрыва на горизонте, в стороне стрельбища, а приборы контроля сообщили о высоком уровне радиации. На следующий день Сургут вышел на поверхность, никого с собой брать не стал. Заменил камеры и начал поиск Ильи. Без скафандра об этом можно было даже не мечтать. Илью он нашел через три часа в подвале казармы, двигаться тот уже не мог. Спасло его то, что в подвале хранились защитные комплекты и Илья успел один из них на себя надеть. Сургут принес его на себе, после чего Аркадий Борисович престал видеть в нем врага, заставившего бросить любимого внука. Головой он понимал, что ничего сделать не смог бы и оказался бы в таком же положении, что и внук, и это в лучшем случае, но не всегда разумные доводы берут верх. Илье оказали всю возможную помощь, но в сознание он не приходил. Иногда только бредил и просил воды. Со второго дня начали искать варианты эвакуации, но безрезультатно. Мало того, на поверхности бушевал лесной пожар, уничтожая остатки построек. Вездеход Борисовича сгорел, да и будь иначе, ничем бы им не помог. Переправы через реку не было. Надеялись на помощь, и она пришла.
– Я знал, что наша встреча с тобой, Барс, не случайна, – в конце того разговора закончил Борисович – знаешь какой у меня позывной… был?
– Откуда, я и фамилии твоей не знаю, аусвайс ты мне не показывал, – я напомнил ему наш первый разговор.
– Был позывной «Барс», да весь вышел, – усмехнулся дед. Смирнов моя фамилия, у Ильи тоже. Мы в долгу у Вас. Спасибо.
– Будем знакомы, не благодари. Раз так вышло – будет и к тебе разговор, но позже.
Меня не удивило, что позывные совпали, хотя до этого с таким не сталкивался. Бывало, встречались люди с одинаковыми позывными, но в разное время и при разных обстоятельствах. Барса еще не встречал. Позывные вообще редко имеют определенное значение, привязанное к его владельцу, по которому можно его установить. В раскрытии личности владельца позывного никто не заинтересован. Как правило, это едва заметная деталь, о которой знает ограниченный круг людей, или привычка. В моем случае это были белые родимые пятна на спине, которые и при дневном свете не особо разглядишь. У Цифры – способность со ста метров выбить на мишени двузначное число. У Сургута была присказка «Зер гут», которая не имела никакого отношения к немецкой транскрипции, как и к городу на Севере страны. Тут сработало правило языкового барьера в духе «фейсом об тэйбл» и получился «Сургут». Позывные, как правило, имеют нейтральный смысл, поэтому охотно принимаются в быту для общения. Смена позывного на короткий срок бывает часто по необходимости. Вот если речь идет о полном отказе от своего прежнего позывного, это всегда считается дурной приметой. После такого жди смены места или региона. Во всех случаях это означало только одно: «Где-то не доработал или наследил, будь осторожен». А может и более худший вариант, когда тебя просто слили.
Профессор настаивал на полном обследовании, поскольку это был первый выход на поверхность, в ставшую крайне опасной среду. Пришлось соглашаться. О полной изоляции не могло быть и речи. Ежедневно приходил Николай с докладом о положении дел, иногда несколько раз за день, когда нужен был совет или мое решение. Татьяна быстро приходила в себя, благодаря заботам Алены. Она согласилась после завершения карантина стать поваром в общей столовой. По поводу Аркадия Борисовича были другие планы. На следующий день после эвакуации я предложил ему стать комендантом убежища. Надо было менять Томского, который уже сделал со своей стороны все что мог и нужен был мне в составе группы. Лучшей кандидатуры было не найти. Аркадий Борисович сопротивлялся недолго и согласился на «мобилизацию». Договорились, что если Виталий Семенович, по приезду, найдет более подходящую кандидатуру, то освободит его от этих обязанностей. Время вынужденного заточения в карантине я решил использовать на все сто. Необходимо было убедить Алену остаться на объекте во время похода в Питер. Личные отношения здесь были не причем. Из-за сезона отпусков во время катастрофы «Омега-центр» остался без научных специалистов и медиков. Людей на этих местах остро не хватало. Последние события лишний раз это подтвердили. Другой вопрос заключался в степени личной заинтересованности. Поведение Аркадия Борисовича во время катастрофы лишь убеждало, что зов родной крови может заглушить любые доводы разума. Кроме того во время нашего отсутствия кто-то должен оставаться для боевого дежурства и при необходимости обязан вывести с вахты остальных участников группы. Аркадий Борисович имел ограниченные полномочия. Специально для этого выводить кого-нибудь с вахты было нецелесообразно. Была и еще одна причина, в которой я не сознавался даже себе, но которая присутствовала подсознательно. С того самого момента, когда начались отказы в доступе, я понял, что вполне возможно, не настолько информирован, как думаю. Я стал более пристально наблюдать за окружением и единственным человеком, который вызывал у меня опасения, был профессор. Я не мог объяснить даже себе, в чем причина, но это было так. То, что ему есть что скрывать, не подлежит сомнению. До возвращения Виталия Семеновича просто нужно быть на стороже. Присутствие Алены рядом с ним давало мне определенные гарантии, что он не предпримет несогласованных действий. Мне так будет спокойнее и за нее в том числе. Эту мысль я гнал от себя, не позволяя влиять на мои решения.