Втайне от всех, Виталий Семенович и Лидия Михайловна начали готовить план эвакуации и уничтожения суперкомпьютера. Все указывало на то, что он продолжает работать. План был прост. Когда уровень радиации снизится до приемлемых значений и появится первая возможность для эвакуации, следовало запустить генератор поля в режиме расширения искусственной среды. Учитывая его автономность, суперкомпьютер на генератор повлиять не сможет. Таким образом, компьютер будет уничтожен и появится вертикальный выход на поверхность. Они допускали вероятность того, что сработает система самоликвидации. С учетом того, что они считали себя виновниками катастрофы, такой вариант их вполне устраивал. В этом случае шансы спастись отсутствовали и вопрос решался голосованием. Когда мы вышли на связь, группа ученых единогласно проголосовала за такой план, и они начали действовать. По большому счету, к эвакуации никто не готовился, слишком призрачна была надежда на положительный исход.
Теперь им предстояло осознать одну простую истину, компьютер больше никому не угрожает, а сами они к катастрофе не имеют никакого отношения, по крайней мере, не являются ее причиной. Это оказалось сложно. Виталий Семенович настаивал на запуске процесса самоликвидации после того как мы покинем район. Компьютер вместе с лабораторией и убежищем должны быть уничтожены. На окружающую обстановку после двух ядерных взрывов поблизости и разрушения нескольких экспериментальных реакторов, это уже не повлияет. Только благодаря доводам Алены и Лидии Михайловны его удалось переубедить. Он выдвинул встречные условия. Во-первых, об эвакуации Водолея никто из убежища знать не должен. Во-вторых, после доставки в «Омега-центр», провести изучение его данных со всеми возможными мерами предосторожности. Только после этого принимать решение о том, чья версия событий правдива, а чья нет. Я был склонен верить Водолею, а не выводам группы ученых на основе скудной информации, под тяжестью чувства вины. Для себя я уже все решил, осталось убедить в этом остальных. Семейный совет закончился. Помимо спасения Водолея, было решено убежище не уничтожать, оставить включенным генератор поля и в ближайшее время эвакуировать помимо самого генератора, запасы и научное оборудование убежища. Вероятность того, что кому-нибудь придет в голову соваться почти в эпицентр и лезть под землю в непонятное свечение, мы исключали.
На сборы потребовалось время. Только через два с лишним часа мы смогли погрузиться в БТР и выехать во Владимир. Дорога обратно заняла почти шесть часов. Новость о том, что руководитель проекта с большей частью научного отдела спасены уже облетела все убежища и колонны на марше. Судя по реакции, этого ждали все без исключения. Виталий Семенович, не теряя времени, довел до всех попутчиков новую версию событий, умолчав при этом, что «Водолей» находится сейчас в машине. Люди, убедившие себя за четыре месяца в том, что являются причиной всемирной катастрофы, отказывались в это верить. Начались бесконечные уточняющие вопросы. Время в пути пролетело незаметно. Под вечер прибыли в убежище.
До атмосферы общего оптимизма, мне не было никакого дела. Была усталость и апатия. Как будто до этого момента я нес гору на своих плечах, без возможности остановиться и отдохнуть. Первоначальное оживление и радость Алены сменилась похожим настроением. Сомов также был мрачнее тучи, чего не скажешь про группу ученых, которые получили шанс на прощение со стороны своей совести. По нашей версии к глобальной катастрофе они не имели отношения. Виталий Семенович и Лидия Михайловна, видя наше настроение и усталость, решили отложить серьезные разговоры на другой день. Без нас было кому доложить об обстановке и ближайших планах. К этому времени Томский уже вернулся, маршрут до хранилища с запасами был проложен. На завтра был запланирован рейд группы обеспечения. Не сговариваясь, мы разошлись по своим комнатам.
Утром я проснулся от боли во всем теле, как после изнурительной тренировки. Посмотрел на часы и с удивлением обнаружил, что уже почти полдень. Оглянулся по сторонам, я с трудом соображал, где нахожусь. Хотелось только одного, спать и никуда не идти, полная апатия. Я физически ощущал, что мои силы истощены. Возможно я бы и мог встать, если бы захотел, но мне было все равно. Сигнал тревоги все отчетливее звучал в голове, заполняя сознание, это была не усталость. Я был болен, запас прочности закончился. Заставлять себя хотя бы сесть не пришлось. На пороге появилась группа медиков во главе с Аленой. Выглядела она тоже не важно.
– Как ты? – она подошла и начала щупать пульс, светить фонариком в глаза.
– Что происходит? – я не узнавал свой голос.
– Суммарная доза оказалась слишком большой, это начало лучевой болезни – она с сочувствием смотрела на меня. Боюсь, что времени у нас совсем мало осталось.
– Как остальные?
– В той или иной степени пострадали все, но у тебя самое плохое состояние. Вчерашний рейд стал решающим фактором, последней каплей. Прими вот это, – она вложила в руку несколько таблеток радиопротектора, это поможет на время.
– Что дальше? – я с трудом проглотил таблетки, запив стаканом воды.
– Дальше будем собираться в дорогу. Через два часа назначен вылет в «Омега-центр».
– Вылет? – я не верил своим ушам – Разве ты сможешь…
– Я не единственный пилот, самолет и взлетную полосу уже готовят, рядом с «Омега – центром» тоже. Это единственный выход, хотя и довольно рискованный. Наземным транспортом можем опоздать. Все, кто был вчера, летят с нами. Томский остается в убежище, ему назначен двухнедельный курс лечения и карантин.
– У нас еще два убежища ждут эвакуации, я так не могу.
– Ты не сможешь дальше продолжать действовать. Твое нынешнее состояние – это только начало, дальше будет хуже. Дальнейшие действия по эвакуации убежищ возглавит майор Казаков, когда прибудет резервная группа, майор Томский останется в убежище, возможно, позже присоединится к нам. Это распоряжение главы проекта. Тебе сейчас нужно думать о другом.
Я не знал, о чем мне следует думать. Главная задача осталась не выполнена, это меня сейчас беспокоило больше всего. Сделано было не мало, но цель рейда была не достигнута. Об убежище в Санкт-Петербурге не было никакой информации со дня катастрофы. Возможно, что там люди нуждаются в экстренной помощи, я корил себя за нерасторопность и неосторожность. Как-то же умудрился схватить дозу, и это при наличии средства защиты, которому нет равных. Я стал вспоминать, сколько времени провел в скафандре и пришел к неутешительным выводам. Из сорока дней рейда, едва ли треть времени. Встроенный счетчик индивидуальной дозы в скафандре фиксировал значения, далекие от критических, но решающим оказалась доза, полученная вне скафандра. Если вспомнить, сколько раз приходилось пренебрегать личной безопасностью в общих интересах, то такой финал был вполне предсказуем. Я надеялся на скафандр и медицину, рассчитывал, что до конечной точки рейда меня хватит, не хватило. Что будет после того я старался не думать.
Таблетки подействовали. Я смог, не без посторонней помощи, переодеться в боевой скафандр. Виталий Семенович, Алена и Сомов, тоже были в скафандрах. Томский и Казаков помогали нам со сборами. Группа ученых, во главе с Лидией Михайловной облачились в Демроны. Через полтора часа мы были готовы. Двигаться в скафандре мне было легче. Мало того, система мониторинга физического состояния носителя поставила диагноз. С вероятностью в девяноста один процент это была острая лучевая болезнь, и предложила ввести поддерживающие препараты и радиопротекторы. Отказываться не стал. Через тридцать минут, несмотря на протесты Алены и Лидии Михайловны я мог самостоятельно двигаться, нести свои вещи и оружие. Недалеко от убежища была расчищена взлетная полоса. На ней я уже когда-то был. Глубокие трещины были заполнены льдом, да и сама она была больше похожа на каток. В ангаре были уцелевшие самолеты, их не постигла судьба самолетов из ангара вблизи «Омега-центра».
Взлет напоминал смертельный аттракцион. Самолет нещадно трясло на ухабах, амортизаторы шасси не успевали отрабатывать неровности, скорость росла медленнее обычного. В какой-то момент я стал сомневаться в том, что перегруженный самолет вообще сможет взлететь. В самом конце полосы ему удалось оторваться от поверхности. Самолет стал набирать высоту. За штурвалом был Виталий Семенович, Алена – на месте второго пилота, в роли штурмана. От перелета на низкой высоте отказались сразу, помимо того, что это было не безопасно, расход топлива увеличивался и возникали сомнения, хватит ли его до конечной точки. Промежуточные посадки не планировались.
Самолет не был защищен от радиации, поэтому все находились в защитных костюмах. Когда в иллюминаторах появилась серая пелена, система скафандра сообщила о резком увеличении уровня радиации. Это напоминало преодоление реки впервые дни после катастрофы. К счастью, уровень стал заметно снижаться, однако серая пелена облаков не исчезла. О высоте облачности можно было только догадываться, самолет продолжал набирать высоту. Вероятно, пилот решил подняться выше облачности во что бы то не стало. Наш маршрут полета повторял наземный, который проходил по районам с наименьшей степенью заражения. Фон все равно был выше нормы, но даже при длительном перелете, пока никому не угрожал. Вероятной причиной такого фона была солнечная радиация. Лидия Михайловна постоянно вела наблюдение за приборами и проводила необходимые расчеты. Самолет озарила вспышка. Он вынырнул из серой пелены и в иллюминаторы ударил яркий солнечный свет. Небольшая паника среди пассажиров сменилась оживлением и шипением голосов, искаженных воздушными фильтрами. Многие из выживших, пожалуй, не раздумывая согласились бы отдать все, за то чтобы увидеть солнце, пусть и в последний раз. Однако радость продолжалась недолго. Уровень радиации заметно вырос и самолет вынужден был вновь погрузиться в серую пелену облаков. Нижний слой был заражен, в нем все еще присутствовали зараженные частицы, верхний слой был опасен из-за солнечной радиации. В среднем слое был своего рода коридор, с относительно безопасным уровнем. За людей в скафандрах я не переживал, но вот по поводу остальных были обоснованные сомнения. Эти сомнения крепли с каждым часом полета, возможно стоило выбрать более короткий маршрут, но возможность вынужденной посадки никто не исключал. По реакции Лидии Михайловны на показания приборов, я понял, что ее одолевают те же самые сомнения. В отличие от нас, у людей в Демронах не было медицинской поддержки и возможности принять дополнительные препараты. На шестой час полета я понял, что лечиться придется не только мне. Допустимые дозы были уже превышены. Дальнейший перелет может закончиться для ученых плачевно. Алена обняла Лидию Михайловну, которая села ко мне спиной. Так была надежда уменьшить дозу облучения. Когда самолет пошел на снижение, Алена ушла в кабину пилота.