Рэч его боялась. Она совсем не глупенькая, эта малышка, просто не такая, как все. Девчонке придётся выучить новое имя — Пикси, а Джейн и Ласситера называть тётей и дядей, но они ведь ей и так неродные.
Чета Лембо получила новую жизнь, документально подтверждённую с момента рождения и вплоть до настоящей минуты. Заодно они вдруг выяснили, что провели в Лондоне уже несколько дней. Причём в «Кларидже»! Там остались их чемоданы со всем гардеробом. Я ни минуты не сомневался: служащие обязательно «узнают» постояльцев и за завтраком предложат им «обычные любимые блюда». Семейство не торопясь путешествовало по миру, их ждали гостиницы в Париже, Стрелсау и Константинополе. Далее их путь лежал на восток и заканчивался в австралийском Перте.
По пути обратно на Кондуит-стрит я спросил у Мориарти о судьбе Дреббера и Стэнджерсона:
— Если кого-то и следует прикончить, так именно этих проходимцев.
— А кто заплатит нам за их убийство? — улыбнулся профессор.
— Этих двоих я укокошил бы безвозмездно.
— Не дело раздавать задаром то, за что можно получить деньги. Миссис Хэлифакс, например, никого не балует «за счёт заведения». Нет, незачем подвергаться риску, охотясь на мормонов из колена Данова. К тому же, как вам теперь известно, упомянутый в нужный момент адрес может оказаться куда более смертоносным оружием, чем револьвер или нож.
Я ничего не понял и так ему и сказал.
— Старейшина Дреббер упомянул ещё одного врага своей клики, некоего мистера Джефферсона Хоупа. Этот Хоуп не скрывается, а, напротив, сам преследует мормонов. Он затаил на наших клиентов смертельную обиду. История приключилась в Америке, давным-давно. Не хочу в столь поздний час вдаваться в утомительные подробности.
— Дреббер надеялся встретить здесь Хоупа.
— Скорее, боялся, что тот наткнётся на него. Теперь это почти неизбежно. Я послал мистеру Хоупу, который трудится в Лондоне кебменом, анонимную телеграмму. В ней упомянут некий пансион на Торки-Террас, где проживают Дреббер и Стэнджерсон. Полагаю, скоро наши друзья отправятся поездом в Ливерпуль, а оттуда отплывут в Америку, так что я посоветовал Хоупу поторопиться.
Мориарти усмехнулся.
Если вы читали в газетах про убийство в Лористон-гарденс, отравление в гостинице «Холлидей» и про некоего кебмена, умершего «в заключении», вы всё поймёте{10}. Когда профессор рассчитывается с долгами, не остаётся ни долгов, ни должников.
Вот так я в конце концов обосновался на Кондуит-стрит и сделался членом семьи. Глава «убойного» подразделения и второй по значимости человек в фирме, я отлично понимал, насколько выше располагается номер первый. В меня стреляли, меня едва не удавили, но, самое главное, меня не допустили до «взрослых дел». Я оказался в положении малютки Рэч: она достаточно большая, чтобы устроить в нужный момент кое-кому неприятный сюрприз, но слишком маленькая, чтобы её снисходительно терпели и гладили по головке. Простому парню с ружьём и стальными нервами не дозволяется участвовать в сделках.
Но я знал, как расквитаться. Я начал вести дневник. Все факты записаны, и они станут достоянием гласности.
И тогда посмотрим, кто покраснеет. Нет, даже не покраснеет, сделается пунцовым.
Глава вторая ПОГРОМ В БЕЛГРАВИИ
I
Для профессора Мориарти она всегда оставалась Этой Гадиной.
Ирэн Адлер явилась на Кондуит-стрит вскоре после того, как я сделался помощником своего соседа по квартире. Вместе мы промышляли тем, в чём он разбирался лучше всех в Лондоне, иными словами, любезные мои молокососы, — разнообразными преступлениями.
Конечно же, здесь немаловажную роль сыграл и старый добрый хлеб с мёдом{11}. Профессор выплачивал мне шесть тысяч фунтов в год. На самом деле это не та сумма, ради которой стоило его терпеть, но очень уж новая «служба» потакала моей склонности к тому, что некоторые наивные души именуют игрой случая. Вынужден признать, меня привлекал и азарт злодеяний: ведь кровь быстрее бежит по жилам от восторга и страха, когда ты натягиваешь нос всевозможным полицейским ищейкам. Только так опытному охотнику, которому наскучили тигры, и остаётся щекотать себе нервы.
Бесстрастного Мориарти привлекали услады иного рода — он упивался абстрактными выкладками и скрупулёзно планировал злодейства, словно искусный и терпеливый игрок в покер. Как-то раз даже заметил при мне, что для него само осуществление преступления лишь досадная и скучная необходимость, практическое подтверждение теоремы, давным-давно решённой к его вящему удовольствию.
В то утро ум профессора трудился сразу над двумя задачами. Во-первых, он вычислял время солнечного затмения, которое должно было произойти в неких отдалённых краях. Иногда суеверных туземцев удаётся убедить, что белый человек обладает таинственной властью над светилом. Чтобы вернуть солнце, могущественному сахибу отдают сокровища племени, всё, что есть под рукой. Чертовски полезный фокус, если сумеете вовремя сделать ноги{12}. Одновременно (и с гораздо большим интересом) Мориарти анализировал особенности разведения ос.
— Пчёлы — законопослушные трудяги, — вещал он высоким пронзительным голосом (вечно переходил на этот тон во время лекций), — беззаветно верны королеве, точно как наши английские увальни; всецело увлечены производством мёда, стараются ради всеобщего блага, жужжат день-деньской, беспорядочно опыляя цветы и радуя глаз недоумков-поэтов. Пчёлы жалят лишь однажды и лишь ценой собственной жизни. Об искусстве их разведения написаны бесчисленные тома, создали даже специальную науку — пчеловодство, которое исследует особенности этих добронравных и полезных насекомых. А осы способны только жалить и не обучены ничему иному. Они нападают беспрестанно, их яд неистощим. Ос повсюду недолюбливают. Дрянные создания. Мы с вами, Моран, отнюдь не пчёлы.
Мориарти улыбнулся. С его тонкими губами улыбка всегда получалась жутковатой. Похожая на череп голова качнулась из стороны в сторону. Я, как обычно, не понял, куда он клонит, но кивнул в надежде, что рано или поздно профессор доберётся до сути. До того, как сделаться записным злодеем, он преподавал, поэтому его туманные высказывания всегда содержали некую завуалированную извращённую мораль.
— Скоро, скоро наступит лето, — промурлыкал профессор, — а летом устраиваются пикники в парках, обнажаются крошечные пухлые ручки, гувернантки сплетничают, сидя на скамейках и забыв про вуали; юные цветочницы прилюдно милуются с ухажёрами. Для наших полосатых друзей это будет урожайный год. Уже скоро появится на свет первое поколение моих polistes pestilentialis. Весь мир разделяется, Моран, на тех, кто жалит, и тех, кого жалят.
— И вы, разумеется, относите себя к тем, кто жалит, — произнёс высокий голос.
Её голос.
Миссис Хэлифакс ввела в комнату «американскую соловушку».
— Мисс Ирэн Адлер, — кивнул Мориарти. — Терпимая Лючия ди Ламмермур, посредственная Мария Стюарт и, пожалуй, самая ужасная за всю историю оперы Эмилия ди Ливерпуль{13}.
— Джеймс Мориарти, вы ужасный человек!
— Такова моя работа, мисс Адлер. — Профессор чуть улыбнулся, обнажив острые зубы. — Я не утруждаю себя лицемерием.
— Должна признать, это чрезвычайно бодрит.
Она широко улыбнулась и уселась на диван, элегантно приподняв при этом край платья (так, чтобы продемонстрировать во всей красе изящные лодыжки) и грациозно изогнувшись (с таким расчётом, чтобы в откровенном декольте соблазнительно колыхнулась белоснежная грудь). Дамочка умудрилась произвести впечатление даже на Мориарти, а уж он-то вполне способен беспристрастно читать лекцию о различных сортах бумаги и подделке венесуэльских кредитных билетов, прогуливаясь по особому коридору миссис Хэлифакс (туда выходят окна специальных кабинетов, в которых её девочки денно и нощно демонстрируют восхитительные непристойности).
Я и по сей день уверен: всё могло кончиться совершенно иначе, покажи я тогда распутной Адлер, почём фунт лиха. Надо было задрать её юбки, уложить милашку физиономией на тигриную шкуру в приёмной (мёртвый зверь скалил зубы на полу, словно всё ещё злился на тот искусный выстрел, которым я его уложил) и продемонстрировать ей один из моих особых маневров. Если бы я должным образом потрудился над разнузданной янки, возможно, она оставила бы отвратительную манеру втягивать всех встречных мужчин в свои дела.
У Ирэн Адлер было по-детски ангельское лицо и тело соблазнительной шлюхи, а её голос впивался в мозг подобно стальной игле. Даже в Польше не сумела она сколько-нибудь долго продержаться в примадоннах, хотя поляки совершенно лишены музыкального слуха. Эмилию ди Ливерпуль освистали, директору Варшавской оперы пришлось пустить себе пулю в лоб, театр отказался от её услуг, и Ирэн очутилась на свободе, в Европе, к большому несчастью сразу нескольких королевских домов.
И вот теперь эта особа восседала у нас на кушетке.
— Вы понимаете, что оказываемые мною услуги достаточно своеобразны? — поинтересовался профессор.
Адлер бросила на Мориарти суровый взгляд, который слегка дисгармонировал с её приторной внешностью.
— Перед вами сопрано из Нью-Джерси, — ответила она, по-американски растягивая слова так, что Нью-Джерси прозвучало скорее как «Н-у-у-у-Дже-е-еси», — истинного жулика я сумею распознать. Не важно, профессор, какими вы занимаетесь исчислениями; вы точно такой же capo di cosa nostra, как и любой сицилийский крёстный отец, заседающий в задней комнате какого-нибудь кабаре. Это весьма кстати — мне срочно требуется провернуть одно дельце с ограблением. Capisce?[6]
Профессор кивнул.
— А кто этот краснорожий верзила, который уже с минуту пялится на мою грудь?