Она перехватила взгляд Теннинга. Появился официант; Теннинг поспешно встал и направился к телефонной кабине. Но внутри висели какие-то приспособления и не было телефонной книги. Он вышел, беспомощно постоял и вернулся к девушке. Она тоже выглядела потерянной.
— Можно я сяду? — спросил Теннинг.
— Вечно у меня ничего… не выходит, — ответила она. — Мне не угнаться за этим всем. А ты не тот человек, вот в чем штука.
Она была пьяна, причем изрядно. Но держалась хорошо и даже умудрялась выглядеть симпатичной.
— Садись, — сказала она наконец. — Ты тоже запутался?
— Запутался и остался без гроша в кармане. Мне нужна монетка — позвонить.
Синие глаза расширились, и она расхохоталась, довольно грубо. Потом подозвала официанта:
— Два виски с содовой.
Теннинг ждал. Напиток был вкусный, но не забирал. «Непьянящий алкоголь?» — предположил он.
— Так что насчет монетки? — напомнил он. — Спасибо, что угостила. Но мне правда нужно…
— Нельзя позвонить в прошлое, — перебила она, и у Теннинга напряглась и похолодела спина.
Он стиснул бокал и осторожно спросил:
— Ты о чем?
— Мне тоже жаль, что все теперь по-другому. Я выросла не в то время. Есть люди, которые просто не могут приспособиться. Вот и мы с тобой такие. Я Мэри. А ты?
— Дэйв, — ответил он, ожидая реакции.
Но ее не последовало.
Стало быть, не знает. Да и откуда ей знать? Не может весь мир за ним шпионить. Не может весь мир быть заодно с замком Иф. Вон та кошка, прохаживающаяся по кирпичному полу, не состоит в телепатической связи с Шэн и не докладывает ей о местонахождении бежавшего узника.
— Почему нельзя позвонить? — спросил он.
— Нет смысла держать телефоны для таких, как мы, дружок. Мы вымрем. Мы не можем давать потомство. Нам не причиняют вреда, потому что мы никому не мешаем. Если не вписываешься, что делать? Напиться и думать про Энди. Энди ты не знаешь.
— О ком ты?
Она рассмеялась:
— Он умер, а я нет. Или наоборот. А я тебя тут раньше не видела.
— Меня… не было в городе. Долго.
— Я никогда не пыталась уехать.
— А телефон…
— Ты же знаешь, как они сейчас работают, — сказала она, — и как их называют.
Теннинг разглядывал часы, висевшие высоко на стене. И никак не мог разобраться в цифрах. Это были не цифры. Это были какие-то произвольные значки.
— Сэла плюс, — подсказала Мэри, — так что времени у нас еще много. Энди не придет. Я уже сказала, что он умер.
Важны мелкие детали. Здесь изобрели свой календарь, придумали свои названия для часов и минут. Зачем? Может быть, чтобы люди все время испытывали неуверенность. Или дело в том, что названия единиц времени — важное связующее звено и, если их изменить, люди пойдут иной дорогой?
Не бывает внезапных грандиозных метаморфоз. За одну ночь не вырастут многоэтажные города. В одночасье не устремятся к другим планетам корабли. Потому что люди меняются медленнее, чем вещи. За ренессансом следуют хаос и революция. Если у людей хватает сил.
В 1945 году сил было предостаточно. Возникали сотни планов переустройства мира. И у каждого были свои сторонники, зачастую фанатичные.
Гардинга избрали потому, что он обещал «нормальность»[50]. Люди устали от войны. Им хотелось обратно в материнскую утробу 1912 года. Они не желали, чтобы их жизнь продолжали баламутить экспериментами.
Еще до падения Японии дорога к будущему была свободна. Сотня планов, сотня фанатиков. И разрушительное оружие. Если бы реализовали какой-то из этих замыслов, появились бы его противники и возникла бы смертельная опасность для цивилизации. Поскольку к 1945 году инженерная мысль разработала оружие, применять которое было слишком опасно, только фанатики решились бы на это.
Все сходились в одном: платформа Гардинга. Довоенная безопасность. Старый добрый уклад жизни. Пропаганду в этом направлении развернуть было легко. Люди хотели отдохнуть.
И они получили отдых, и Утопия не наступила. Хотя отдельные признаки были.
Для наземного транспорта обтекаемые формы оказались малофункциональны. Их и не использовали.
Алкогольные напитки, в общем-то, пьянили, но без последствий.
Рыбы дека 7.
Сэла плюс.
Но формально — ничего нового. Люди ощущают удовлетворенность и стабильность. Они ведут прежний, спокойный образ жизни. Может быть, их подсознание обрабатывают в нужном направлении. Теперь они принимают как должное, что сегодня Рыбы дека 7.
А горстка отщепенцев, которые не смогли привыкнуть к психофонам…
Он был репортером, так что через некоторое время легко вытащил из Мэри всю информацию. Правда, потребовался еще не один стакан. И приходилось все время уводить разговор в сторону от Энди, который умер, но в давние дни, когда еще работали телефоны, много чего успел.
— Люди стали другими, — рассказывала Мэри. — Это как… Ну, не знаю. Все будто задумали что-то. Только я не знаю что. Помнится, в школе когда-то ученики прямо-таки бредили тем, что мы должны обыграть в финале команду технического училища. Мне было наплевать, но всем остальным — нет. Они думали об одном и том же. Где-то в глубине души все к этому стремились, а я не могла понять: ну не выиграем мы, и что дальше?
— Антисоциальная позиция, — усмехнулся Теннинг.
— Сейчас в воздухе витает нечто похожее. Снова все опять спят и видят, как бы обыграть техническое училище. Кроме меня и… — Она махнула рукой. — На таких, как мы, даже внимания не обращают.
— Я раньше в «Стар» работал, — сказал он. — Она переехала?
— Конечно, все же газеты переехали. Где-то печатаются. Только никто не знает где.
— А ты… читаешь «Стар»?
— Ничего не желаю читать.
— Хочу спросить про одного колумниста… Теннинг его фамилия.
Она пожала плечами:
— Слушала его. Он сейчас не в «Стар». Ведет эфирные передачи.
— Это… радио?
— Уже нет. Теннинг сейчас важная птица. Его все слушают.
— О чем он говорит?
— Сплетни. И политика. Люди такое слушают…
Да, люди слушают этого болтуна, и он формирует общественное мнение. Формирует так, как нужно важным шишкам. Вот почему меня взяли в сорок пятом. Я тогда не был на пике популярности, но люди меня читали. Я получал хорошие отзывы. Выявляют ключевые фигуры, которые будут реализовывать их план…
Болтуны, двойники, поставленные на нужные места. Безболезненное психологическое воздействие, подслащенная пропаганда. И мир движется вперед, оставляя Дэйва Теннинга позади, — огромный шар сходит с курса и набирает скорость, направляемый тысячами двойников.
Ладно. Допустим, сам по себе план хорош. Но Дэйв Теннинг слишком долго пробыл «Шильонским узником»[51].
— У меня есть друзья — вернее, были, — сказал он. — Мэри, как мне связаться с человеком по фамилии Пэлем?
— Не знаю.
— Ройс Пэлем. Он издавал «Стар».
— Давай еще выпьем.
— Это важно.
Она встала:
— Ну хорошо, Дэйв. Я все устрою.
Она пошла в кабинку психофона. Дэйв сидел и ждал.
Ночь стояла теплая. Самоохлаждающийся стакан приятно холодил ладонь. Уличный бар на Скид-роу, дурнопахнущий, грязноватый, с полузасохшими пальмами, растворялся в лунном свете.
Добро пожаловать домой, Дэйв Теннинг. Добро пожаловать обратно в жизнь. Не встречают тебя с оркестром, ну и что с того? Оркестр ушел играть серенаду Дэйву Теннингу Второму. Псевдочеловеку, которому все удалось.
Где-то безумствовала непривычная музыка, какие-то ритмы буги с блюзовыми аккордами.
Мэри вернулась побледневшая.
— Я все думала об Энди, — сказала она, — пока он не умер. Он к этим психофонам приноровился. А я никак не могу.
Нужен ли был людям после 1945-го прежний образ жизни? Или где-то подспудно шевелилась тяга к развитию общества, к революционным переменам? Незначительные, поверхностные мелочи вернулись. Но людям ведь нравится новое — если оно не слишком новое, если не предвещает Перемен. Прежде чем ребенок научится бегать, его нужно научить ходить, помогая преодолеть страхи.
— Так что с Пэлемом? — напомнил Теннинг.
— Кариб-стрит, дом вела-ти.
— А как… как туда добраться?
Она объяснила. На лице у Теннинга так и осталось недоумение. Мэри осушила стакан.
— Ладно, покажу, все равно делать нечего. Но только потом сюда вернемся!
Они сели в автобус (платы за проезд с них никто не взял) и долго ехали до милого старомодного домика, стоявшего где-то на окраине. Мэри сказала, что пойдет на угол в магазинчик и выпьет чанга. Размышляя, какого цвета должен быть чанг, Теннинг позвонил в дверь.
Открыл ему сам старина Пэлем. Он стал ниже ростом, заметно ссохся и совсем облысел. Обрюзгшее лицо в складках выражало недоумение.
— Что вам нужно?
— Ройс, вы же меня знаете?
— Нет, — ответил Ройс Пэлем. — А должен?
— Не могу сказать, сколько прошло времени, но… Теннинг. Дэйв Теннинг. Газета «Стар». Тысяча девятьсот сорок пятый.
— Вы приятель Теннинга? — спросил Пэлем.
— Мне нужно с вами поговорить. Если позволите.
— Хорошо. Сегодня я один, дети уехали. Входите.
Они сели в уютной комнате, обставленной старой мебелью, но с несколькими тревожащими взгляд новинками вроде подвижного звучащего кристалла в углу. Пэлем был учтив. Он сидел и слушал. Теннинг все рассказал: что видел, до чего дошел умом. Изложил все свои размышления.
— Но вы не Теннинг, — сказал Пэлем.
— Я уже сказал вам: он мой двойник!
— Вы даже внешне не похожи на Теннинга.
— Я постарел.
— Вы никогда не были Теннингом, — сказал Пэлем и сделал какой-то жест.
Часть стены превратилась в зеркало. Теннинг повернулся и посмотрел на человека, который не походил на Теннинга и никогда им не был.
Это сделали в замке Иф. Там не было зеркал. Правду могла сказать только Шэн, а Шэн было все равно. Пять лет, десять, двадцать не принесли бы таких изменений. Само строение черепа было другим. Он выглядел старше, но не походил на постаревшего Дэйва Теннинга. В замке Иф состарился кто-то другой.