Он вернулся на Манхэттен, едва не угодив в аварию на мосту Джорджа Вашингтона: зажмурился, чтобы не увидеть того, чего уже не было в салоне автомобиля, когда Карневан вновь открыл глаза. Солнце успело сесть, и на фоне фиолетового неба высились сверкающие башни Нью-Йорка, чья геометрическая аккуратность казалась неприветливой, неотзывчивой и лишенной всякого тепла. Карневан припарковался у бара, где проглотил две порции виски и ушел, как только в зеркале мелькнуло черное веретено.
Дома он сел, схватился за голову и просидел так не меньше пяти минут, а когда встал, его лицо было целеустремленным, а в глазах мерцала злоба. Однако он сумел взять себя в руки.
— Азазель… — И громче: — Азазель! Я твой владыка! Явись мне!
Твердой как сталь мыслью он нащупывал демона, но в глубине сознания копошился бесформенный страх. Может, это черное веретено и есть Азазель? Если так, примет ли он привычную форму?
— Азазель! Я, твой владыка, призываю тебя! Повинуйся!
Материализовавшись из пустоты, демон предстал перед Карневаном. Белокостное лицо оставалось равнодушным, переливчато-раскосые глаза, лишенные зрачков, — бесстрастными. Тело под плащом дрогнуло и застыло.
Карневан со вздохом опустился в кресло:
— Ну, рассказывай. Что происходит? В чем подвох?
— Я вернулся в свой мир, — невозмутимо объяснил Азазель, — и остался бы там, но ты призвал меня.
— Что это за черное веретено?
— Сущность из другого мира, — сказал демон. — Не твоего. И не моего. Она преследует меня.
— Почему?
— Помнишь легенды о том, как людей преследуют демоны? В моем мире меня преследует эта сущность.
— Веретено? — Карневан облизнул пересохшие губы.
— Да.
— Что это такое?
— Не знаю, — сжался Азазель. — Могу лишь сказать, что эта сущность внушает ужас и никак не оставит меня в покое.
— Нет. — Карневан крепко зажмурился и с силой надавил пальцами на глаза. — Нет. Это безумие. Сущность, которая преследует демона? Откуда она взялась?
— Мне знакомы лишь две вселенные — твоя и моя. Что касается этого создания, оно существует вне наших секторов времени.
— Так вот почему ты вызвался служить мне? — догадался Карневан.
— Да, — подтвердил Азазель, не меняясь в лице. — Сущность подбиралась все ближе, и я решил, что отделаюсь от нее, если сумею переместиться в твою вселенную. Но она последовала за мной.
— В общем, ты не мог попасть в этот мир без моей помощи и все разговоры насчет души — пустая болтовня.
— Да, это так, и сущность последовала за мной, но, когда я сбежал обратно в свою вселенную, этого не повторилось. Допускаю, что отныне эта сущность заперта здесь. Возможно, она умеет перемещаться лишь в одном направлении: из своего мира в мой, а из моего в твой, но не обратно. Уверен я лишь в одном: она осталась в твоей вселенной.
— Да, осталась, — подтвердил сильно побледневший Карневан, — и теперь мешает мне жить.
— Она и на тебя наводит ужас? Любопытно. Физически мы такие разные…
— Я вижу ее лишь краем глаза. На что она похожа?
Азазель не ответил. В комнате повисла тишина. Наконец Карневан подался вперед и сложил руки на коленях:
— Это веретено преследует тебя, но стоит тебе сбежать в свой мир, как оно переключается на меня. Почему?
— Понятия не имею, Карневан. Я ничего о нем не знаю.
— Но ты же демон! У тебя сверхъестественные способности!
— Сверхъестественные? Только для тебя. Но бывают силы, сверхъестественные и для нас, демонов.
Карневан налил себе выпить и прищурился:
— Ну хорошо. У меня достаточно власти, чтобы удержать тебя в этом мире. Иначе ты не откликнулся бы на мой зов. Другими словами, положение безвыходное. Пока ты здесь, эта сущность будет преследовать тебя, а я не позволю тебе вернуться в твой мир, чтобы она не стала гоняться за мной — как, собственно говоря, и произошло. Хотя теперь веретено исчезло.
— Никуда оно не исчезло, — безжизненно сообщил Азазель.
— Я могу приказать сознанию не бояться, но тело… — Карневана вдруг затрясло.
— Эта сущность наводит ужас даже на меня, — сказал Азазель. — Не забывай, я рассмотрел ее, и если буду вынужден остаться в твоем мире, она меня уничтожит.
— Люди не раз изгоняли демонов, — вспомнил Карневан. — Нет ли способа изгнать это веретено?
— Нет.
— Кровавое жертвоприношение? — занервничал Карневан. — Святая вода? Колокол, книга и свеча? — Произнося эти слова, он понимал, сколь глупо они звучат, но Азазель, похоже, задумался.
— Нет, эти варианты не годятся. Но жизненная сила…
Черный плащ вздрогнул.
— Элементалей тоже удавалось изгнать, — сказал Карневан. — Если верить фольклору. Но сперва надо сделать так, чтобы они стали видимы и осязаемы. Накачать их эктоплазмой, или кровью, или чем-то еще…
Поразмыслив над его фразой, демон кивнул:
— Другими словами, надо свести уравнение к простейшему общему знаменателю. Человек не способен противостоять бесплотному духу, но, если заманить его в оболочку из крови и плоти, дух вынужден будет подчиниться законам физики. А что, Карневан, неплохая мысль!
— То есть?..
— Эта сущность чужда обоим нашим мирам, но, если подвести ее под общий знаменатель, я смогу ее уничтожить — как уничтожил бы тебя, если это пошло бы мне на пользу. И конечно, если бы я не обещал служить тебе. Допустим, я принесу жертву этой сущности; на какое-то время она приобретет естественные характеристики жертвы, так что человеческая жизненная сила подойдет как нельзя лучше.
— Думаешь, сработает? — горячо заинтересовался Карневан.
— Пожалуй. Я принесу в жертву какого-нибудь человека. На недолгое время эта сущность получит некоторые из его характерных черт, а демону нетрудно уничтожить человеческое существо.
— Принесешь в жертву…
— Диану. Так проще всего, ведь я уже пробил брешь в твердыне ее сознания. Пора сломать остальные барьеры. Это будет психическим аналогом ритуального языческого заклания.
Карневан проглотил остатки коктейля.
— И тогда ты избавишься от этого веретена?
— Смею надеяться, — кивнул Азазель. — Но в том, что останется от Дианы, не будет ничего человеческого. Тебя станут допрашивать, хотя я постараюсь обеспечить тебе защиту.
Не дожидаясь возражений, он исчез, и в комнате наступила мертвая тишина. Карневан осмотрелся, ожидая увидеть ускользающее черное веретено, но не заметил ничего сверхъестественного.
Полчаса спустя он сидел в том же кресле, когда зазвонил телефон. Карневан ответил на звонок:
— Алло? Кто? Что? Убита? Нет-нет, сейчас подъеду.
Положив трубку, он распрямился. Его глаза пламенели. Диана… Диана умерла, ее убили самым жестоким образом, и полиция озадачена некоторыми подробностями преступления. Что ж, Карневану ничто не грозит. Даже если он попадет под подозрение, никто ничего не докажет. В этот день он и близко не подходил к Диане.
— Мои поздравления, Азазель, — прошептал Карневан.
Он потушил окурок и повернулся к шкафу, чтобы взять плащ.
За спиной ждало черное веретено, но на сей раз оно не ускользнуло.
Карневан рассмотрел его во всех мелочах, изучил каждую черточку той сущности, которую ошибочно принимал за веретено из черного тумана.
Что хуже всего, он не сошел с ума.
День, которого не было
Айрин вернулась ко мне в день на стыке лет. Это был день, упущенный всеми, кто родился до 1980-го; внекалендарный день между концом старого года и началом нового; переходный день, когда у всех мозги набекрень. Нью-Йорк гудел. Меня преследовали сверкающие рекламные проекции. Я выехал на магистраль, но ничего не изменилось. Еще и беруши дома забыл.
Из круглой решетки над ветровым стеклом заговорила Айрин — на удивление отчетливо, несмотря на вездесущий гул:
— Билл? Где ты, Билл?
С тех пор как я слышал этот голос, прошло шесть лет. На минуту все остальное померкло, словно я рулил в полной тишине. Ни звука, кроме голоса Айрин. Потом я едва не царапнул полицейскую машину, и все — шум, гам, рекламная суматоха — вернулось на свои места.
— Впусти меня, Билл, — сказала из-за решетки Айрин.
Мне померещилось, что я и правда могу ее впустить. Тоненький голос звучал так явственно, что я представил, как тянусь, открываю решетку и на ладони у меня оказывается крошечная Айрин, само совершенство, и ее высокие каблучки иголками впиваются мне в кожу. В переходный день я могу представить все, что угодно. Все без исключения.
Я взял себя в руки:
— Здравствуй, Айрин. — Мой голос был совершенно спокоен. — Я еду домой. Буду через пятнадцать минут. Дам команду консьержу, чтобы тебя впустили.
— Я подожду, Билл, — отозвался тоненький голос.
Затем я услышал, как щелкнул микрофон на двери моей квартиры, и снова остался один. Мне было странновато и страшновато, и я не знал, хочу ли ее видеть, но машинально съехал на скоростную полосу, чтобы побыстрее оказаться дома.
В Нью-Йорке всегда шумно, но в переходный день здесь шумно вдвойне. Никто не работает, все гуляют и сорят деньгами — если есть чем сорить. Реклама как с цепи сорвалась, дрожит и пульсирует буквально повсюду, и воздух дрожит и пульсирует вместе с ней.
Раз-другой дорога проходила через зоны, экипированные специальными микрофонами и динамиками; те улавливали звук и испускали несинфазный сигнал, создавая ощущение тишины. Минут пять казалось, что я плыву по магистрали как во сне (еще бы, после такой какофонии), но раз в минуту ласковый голос сообщал:
«Спонсор тишины — компания „Горний приют“. С вами говорит Фреддо Лестер».
Не знаю, существует ли этот Фреддо на самом деле. Может, он всего лишь рулон ловко смонтированной кинопленки. А может, и нет. Ясно одно: таких идеальных людей не бывает.
Сейчас многие парни обесцвечивают волосы и выкладывают их завитками на лбу, на манер Фреддо. Я видел, как его лицо скользит в световом круге по фасадам домов в десяти футах над землей, как непринужденно оно встраивается в любую проекцию, как женщины тянутся к нему, хотят потрогать, словно это настоящее лицо, а не картинка. «Фреддо приглашает на завтрак! Гипнотренинг во сне: только вы и голос Фреддо! Покупайте место в „Горнем приюте“». Ага, разбежался.