Глядя поверх столешницы, Локк поражался несоответствию: такое детское тельце и столь невероятно развитое сознание.
— Ты еще юн, — сказал он. — Несколько дней не имеют никакого значения. Не забывай, что с юридической точки зрения я осуществляю над тобой контроль, хотя воспользуюсь этой привилегией только в том случае, если ты согласишься, что мои действия оправданны.
— Для тебя, может, и оправданны, а для меня не оправданны, — возразил Авессалом, ковыряя ногтем скатерть.
Локк встал и положил ладони мальчику на плечи:
— Обсудим это снова и будем обсуждать, пока не добьемся компромисса. Теперь же мне надо проверить контрольные.
Он вышел.
— Он хочет как лучше, Авессалом, — сказала Авигея.
— Конечно, Ави, — кивнул мальчик, но погрузился в раздумья.
На следующий день Локк рассеянно отработал свои пары и в полдень позвонил доктору Райану в вайомингский вертеп для вундеркиндов. Райан вел себя чересчур непринужденно и уклончиво. Он сказал, что поспрашивал у ребят, не общаются ли они с Авессаломом, и те ответили, что нет, не общаются.
— Но они запросто соврут, если сочтут, что ложь оправданна, — добавил он с необъяснимым весельем в голосе.
— Что смешного? — осведомился Локк.
— Не знаю, — ответил Райан. — То, как детишки меня терпят. Да, иной раз я им полезен, но… изначально планировалось, что я буду ими управлять. А теперь они управляют мной.
— Вы шутите?
— Я питаю огромное уважение к вундеркиндам, — посерьезнел Райан. — И считаю, что вы воспитываете сына самым неправильным образом. Год назад я был у вас дома. Этот дом — ваш, и только ваш, Авессалому принадлежит лишь одна комната. Ему запрещено оставлять свои вещи где-либо еще. Вы контролируете его самым чудовищным образом.
— Я пытаюсь ему помочь.
— Уверены, что знаете, как сделать это правильно?
— Несомненно, — отрубил Локк. — Даже если я не прав, это не означает, что фил… фили…
— Любопытно, — сказал Райан самым беззаботным тоном. — Слова «матрицид», «патрицид» или «фратрицид» не вызвали бы у вас затруднений. Но совершить филицид, убить собственного сына… Такое случается крайне редко. За этим словом приходится лезть в карман.
— Что, черт возьми, вы хотите сказать? — Локк свирепо вытаращился на экран.
— Будьте осторожны, — только и ответил Райан. — За пятнадцать лет в этом вертепе я уверовал в теорию мутации.
— В детстве я и сам был гением, — повторил Локк.
— Ну да, ну да. — Райан внимательно смотрел на него. — Интересно, знаете ли вы, что мутация считается кумулятивной? Три поколения тому назад в мире насчитывалось два процента гениальных детей. Два поколения назад — пять процентов. Одно поколение… короче говоря, арифметическая прогрессия, брат Локк. И коэффициент умственного развития растет в такой же прогрессии. Ваш отец… он ведь тоже был гением?
— Да, был, — признался Локк. — Но не сумел приспособиться к своей гениальности.
— Так я и думал. Для мутации требуется время. С теоретической точки зрения прямо сейчас мы наблюдаем переход от Homo sapiens к Homo superior, от человека разумного к человеку господствующему.
— Знаю. Это вполне логично. Каждое поколение мутантов — по крайней мере, в рамках доминантной мутации — делает шаг вперед и так далее, пока миру не явится человек господствующий. А каким он будет…
— Думаю, этого нам не узнать, — тихо перебил его Райан. — И не понять. Интересно, как скоро это случится? В следующем поколении? Вряд ли. Пять поколений? Десять, двадцать? И каждое сделает свой шажок, раскроет еще одну потенциальность, присущую нашему виду, — пока он наконец не достигнет пиковой точки развития. Пока не родится сверхчеловек, Иоиль.
— Авессалом — никакой не сверхчеловек, — трезво заметил Локк. — И даже не сверхдитя.
— Вы уверены?
— Господи боже! Думаете, я не знаю собственного сына?
— Отвечать на этот вопрос я не стану, — сказал Райан, — но уверен, что вундеркиндов из своего вертепа я знаю вовсе не так хорошо, как хотелось бы. Бельтрам — он заведует денверским вертепом — говорит то же самое. Эти вундеркинды — следующий этап мутации. Мы с вами — представители вымирающего вида, брат Локк.
Локк изменился в лице. Не сказав больше ни слова, он выключил видеофон.
Прозвенел звонок, пора было идти на следующую пару, но Локк не двигался. Его лоб и щеки покрылись легкой испариной.
В скором времени его губы изогнулись в весьма неприятной улыбке. Он кивнул и отвернулся от видеофона.
Домой прибыл в пять. Тихо вошел через боковую дверь и поднялся на лифте на второй этаж. Дверь в комнату Авессалома была закрыта, но из-за нее доносились негромкие голоса. Какое-то время Локк слушал, а потом требовательно постучал в деревянную панель:
— Авессалом, спустись. Нам надо поговорить.
Он вошел в гостиную, попросил Авигею где-нибудь погулять, встал спиной к камину и дождался Авессалома.
Да будет с врагами господина моего царя и со всеми, злоумышляющими против тебя, то же, что постигло отрока…[57]
Мальчик, спокойный, даже безмятежный, остановился лицом к лицу с отцом. Если он и стеснялся, этого не было заметно. Чего ему не занимать, подумал Локк, так это самообладания.
— Я случайно услышал обрывок вашего разговора, Авессалом, — сказал он.
— Тем лучше, — невозмутимо отозвался Авессалом. — Вечером я и сам бы рассказал. Мне же надо как-то продолжать курс по энтропийной логике.
— Кому ты звонил? — спросил Локк, пропустив его слова мимо ушей.
— Одному знакомому мальчику. Его зовут Малькольм Робертс, он из денверского вертепа вундеркиндов.
— Обсуждаете энтропийную логику, да? Мне наперекор?
— Если помнишь, я с тобой не согласился.
— В таком случае, — Локк завел руки за спину и сплел пальцы, — ты также помнишь, как я говорил, что осуществляю за тобой контроль. С юридической точки зрения.
— С юридической, — согласился Авессалом, — но не с моральной.
— Зачем ты приплел сюда мораль?
— Затем, что это вопрос морали. И этики. Многие дети — даже моложе меня — изучают в вертепах энтропийную логику. Без всякого вреда для себя. Поэтому мне надо или в вертеп, или в Нижнюю Калифорнию. Просто надо, и все.
— Минуточку… — Локк задумчиво склонил голову. — Прости, сынок, я слегка запутался в эмоциях. Давай-ка вернемся в пределы чистой логики.
— Давай, — кивнул Авессалом, и что-то в его голосе подсказало, что он не собирается сдавать позиции.
— Я твердо убежден, что изучение конкретно этой науки может тебе навредить. А я не хочу, чтобы такое случилось. Я хочу, чтобы перед тобой были открыты все дороги. В особенности те, которых не было передо мной.
— Нет. — В тоненьком голосе Авессалома послышалась нетипичная для него зрелость. — Дело не в том, что их не было. Дело в том, что тебе не хватило ума их увидеть.
— Чего? — изумился Локк.
— Ты отказываешься верить, что я способен добиться успехов в изучении энтропийной логики. Это я уже понял. И обсудил с другими вундеркиндами.
— Ты говорил с ними о наших личных делах?
— Они — люди моей расы, — сказал Авессалом. — В отличие от тебя. И умоляю: не распинайся о сыновней любви. Ты сам давным-давно нарушил этот закон.
— Говори-говори, — тихо произнес Локк, едва шевеля губами. — Но смотри, чтобы твои слова не грешили против логики.
— Не грешат. Я думал, что мне еще не скоро придется это сказать, но ошибался. Ты не даешь мне сделать то, что я должен сделать. Не даешь реализовать себя.
— Пошаговая мутация. Кумулятивная. Понятно…
Дрова в очаге разгорелись на славу, спину начало припекать, и Локк сделал шаг вперед. Авессалом едва заметно сжался. Локк внимательно смотрел на него.
— Да, это мутация, — сказал мальчик. — Неполная, но дед был на одном из первых этапов. Ты тоже — на следующем. А я шагнул дальше тебя. Мои дети станут еще ближе к ультимативной мутации. Единственные специалисты по психономике, которые чего-то стоят, — это гениальные дети твоего поколения.
— Спасибо.
— Ты меня боишься, — продолжил Авессалом. — Боишься и завидуешь.
— Ого! — Локк едва не расхохотался. — И где же тут логика?
— Это и есть логика. — Мальчик сглотнул. — Ты убедился, что мутация кумулятивна, и не сумел смириться с мыслью, что я тебя низвергну. В этом твой базовый психологический излом. То же самое было между тобой и дедом, но по-другому. Вот почему ты занялся психономикой. В ней ты божок. Бередишь потаенные способности студенческих умов, вылепливаешь их, как вылепили Адама. И боишься, что я тебя превзойду. А так и будет.
— Вот, значит, почему я разрешил тебе учить любые науки по твоему хотению? — уточнил Локк. — За единственным исключением?
— Да, именно поэтому. Многие гениальные дети учатся на таком надрыве, что выгорают и полностью лишаются умственных способностей. Ты не стал бы так упирать на опасность, если бы — с поправкой на ситуацию — эта мысль не господствовала над твоим рассудком. Да, конечно, ты предоставил мне полную свободу действий. И подсознательно надеялся, что я выгорю. Что перестану быть твоим потенциальным соперником.
— Ах вот оно как…
— Ты позволил мне заниматься математикой, планиметрией, матанализом, неевклидовой геометрией, но ты всегда шагал со мной в ногу. Или уже был знаком с предметом, или прилежно его зубрил, уверяя себя, что он тебе по плечу. Ты старался делать так, чтобы я тебя не превзошел. Не получил недоступных тебе знаний. Поэтому ты и не позволяешь мне заняться энтропийной логикой.
Лицо Локка сделалось пустым.
— Почему «поэтому»? — холодно осведомился он.
— Потому что ты сам ее не понимаешь, — сказал Авессалом. — Сунулся, а она тебе не по зубам. Тебе не хватает гибкости. Как и твоей логике. Она основана на том факте, что секундная стрелка часов регистрирует шестьдесят секунд. Ты потерял ощущение чуда. Разучился удивляться. Слишком многое перевел из абстрактного в конкретное. А я… я способен, да, способен постичь энтропийную логику. Да, я могу ее осмыслить!