[19] были пойманы еще девятнадцать.
– Даже если наркотики пытается провезти лишь каждый десятый, получается по двадцать кило за рейс минимум, – объяснил Клайв. – Каждый день из Ямайки в Великобританию совершается четыре рейса, летают они пять дней в неделю, пятьдесят недель в году. Разбавленный килограмм кокаина у нас стоит больше шестидесяти тысяч фунтов, так что речь идет примерно о двадцати тоннах кокаина стоимостью 1,2 миллиарда фунтов, которые в Великобританию провозят такие, как Джулия.
По словам ее родных, Джулия планировала совершить еще две поездки: она подсчитала, что накопленных денег после этого хватит, чтобы начать новую жизнь со своими мальчиками в Великобритании.
Какой бы душераздирающей ни казалась эта история, у меня была куда более серьезная, неотложная проблема. В здании находился Джордж. Внутри этой женщины по-прежнему лежал кокаин на десятки тысяч фунтов. Если Джордж об этом проведает, я не сомневался, что он без проблем «подготовит» тело для вскрытия тем же вечером, прикарманив себе наркотики. В конце концов, у него уже возникали проблемы из-за того, что он вскрыл жертву убийства до прибытия полиции, но в качестве наказания ему лишь дали нагоняй. Разве это могло остановить его от попытки получить десятки тысяч фунтов за наркотики?
Вместе с тем я ничего не мог поделать: если бы даже и объяснил свои пока никак не доказуемые подозрения Клайву и детективу, тело Джулии девать было больше некуда. Так что, когда все документы были заполнены, а тело Джулии отправилось в холодильник, я принес горы своих рабочих бумаг вниз, в секционную, уселся за одним из столов и работал до поздней ночи, охраняя останки наркокурьера.
Сложно придумать более спокойное и тихое место для работы. Спустя какое-то время я уже слышал собственное сердцебиение, и, когда всевозможные документы были заполнены и аккуратно разложены по папкам, сквозь пелену усталости я невольно вспомнил фразу Уильяма Йейтса: «Почему мы чествуем лишь тех, кто пал на поле боя? Ведь можно проявить не менее безрассудную отвагу, погружаясь в собственную бездну». Оставшись наедине со всеми своими бумагами, в компании одних лишь мертвецов, могу сказать, что в ту ночь я чувствовал себя невероятно близко к бездне.
Я никогда не испытывал дискомфорта, оставшись ночью в морге один. В конце концов, бояться нужно не мертвых, а живых, и надежно защищенное здание морга, куда вряд ли заявятся убийцы, – это, пожалуй, одно из самых безопасных мест на планете.
Смерть – последнее в жизни большое приключение.
Вместе с тем у меня частенько возникали мысли о загробной жизни, и, рассматривая тела, я задавался вопросом о том, куда они делись. В смысле, куда делась та их часть, что делала их ими, когда они еще были живы? Я частенько возвращался домой поздно и, заходя в спальню, «чувствовал», что Венди была там, хотя она не издавала ни звука, а в комнате царила кромешная тьма. В морге же в два часа ночи, если выключить свет, я не чувствовал ничего. Все эти тела были лишены – за неимением лучшего слова – своей души, энергии. Я слышал про эксперименты, в ходе которых люди, умиравшие на кровати, подключенной к чувствительным весам, в момент смерти теряли двадцать один грамм. Я человек нисколько не набожный, однако мне хочется верить, что «энергия», поддерживающая в нас жизнь и делающая нас самими собой, каким-то образом возвращается после смерти обратно во вселенную.
Что касается самой смерти, я нисколько ее не боюсь. На самом деле я ее даже предвкушаю: в конце концов, это последнее в жизни большое приключение. Тем не менее, увидев многочисленные варианты того, как жизнь людей подходит к концу, я более обеспокоен тем, в каком именно виде может наступить моя смерть.
В конечном счете в тот вечер, будучи уже не в состоянии героически бороться со сном, я был вынужден покинуть свой пост и лечь спать, надеясь, что каким-то чудом Джордж ни о чем не узнал; что некто, подслушавший разговор, не дал ему наводку; на то, что он сам не увидел Клайва из таможни, сложив два плюс два.
Профессор достал из желудка жертвы презерватив длиной 22 сантиметра и примерно 8 сантиметров в диаметре, набитый кокаином.
Казалось, будильник зазвонил через секунду после того, как голова коснулась подушки. На улице едва начало светать. Я хотел прийти пораньше, так что быстро принял душ, оделся и быстро зашагал в сторону морга, расположенного рядом, на ходу закуривая трубку. К моему облегчению, тело Джулии лежало нетронутым, так что я подождал в секционной, пока придет профессор Джонсон, а вместе с ним Клайв, офицер по связям с лабораторией Клиф и детектив.
Когда тело Джулии было наконец вскрыто, мы все собрались вокруг него, желая увидеть содержимое. Профессор Джонсон достал из желудка Джулии презерватив длиной двадцать два сантиметра и примерно восемь сантиметров в диаметре. Он был до отказа набит кокаином и выглядел целым. Затем профессор Джонсон достал второй презерватив такого же размера. В нем нашлось отверстие.
– Желудочный сок разъедает презерватив, – сказал Клайв. – Когда перелет такой долгий, это гонка со временем.
Мы взвесили упаковки – по оценке Клайва, кокаина там было больше чем на сто тысяч фунтов. Джордж появился в тот день гораздо позже, и я позаботился о том, чтобы лично сказать ему о событиях, произошедших с момента предыдущей смены, чтобы не упустить возможность увидеть на его лице боль из-за упущенной возможности.
После этого мне было пора уезжать в непродолжительный отпуск. Я покинул здание с улыбкой на лице и надеждой на то, что вскоре после моего возвращения преступному правлению Джорджа придет конец.
По сложившейся традиции, в третью неделю июля мои родители приезжали на несколько дней из Йоркшира ко мне в гости. Каждый день мы начинали с посещения Риджентс-парка, где наблюдали за выступлением военного оркестра, исполнявшего популярные мелодии из мюзиклов и опер. В этом году у моих родителей не получилось приехать, так что мы с Венди сами отправились в Йоркшир.
Вскоре я снова оказался на пляже Солтберна, наслаждаясь солнцем на шезлонге, – именно здесь многие годы назад я впервые увидел труп. День выдался чудесный, морская гладь была почти неподвижной, над головой летали чайки, периодически пикируя, чтобы поймать брошенные отдыхающими в небо чипсы, как вдруг я услышал радиоприемник, который кто-то нес мимо меня. Трансляция была прервана экстренными новостями, и я услышал слова «бомба ИРА», «жертвы» и «Лондон». Поднявшись с шезлонга, я подбежал к парню с приемником в руках и попросил его дать послушать. Террористы из ИРА взорвали сцену в Ринджентс-парке в тот самый день, когда мы должны были там находиться.
Это была вторая из двух бомб. Первая, содержавшая одиннадцать килограммов гремучего студня[20] и четырнадцать килограммов гвоздей, взорвалась в багажнике синей Morris Marina, припаркованной на южной дороге для экипажей в Гайд-парке, в тот самый момент, когда происходила ежедневная смена караула королевской сменной гвардии, официальной охраны королевы Елизаветы II. Семнадцать гвардейцев погибли.
Вторая бомба взорвалась под сценой в Риджентс-парке, в то время как тридцать военных музыкантов исполняли на ней музыку из мюзикла «Оливер!» перед ста двадцатью зрителями. Трое солдат погибли на месте, четвертый, их знаменосец, скончался от полученных ран три дня спустя. Другие солдаты из оркестра получили тяжелые ранения. Также пострадали несколько гражданских.
Быстро накинув на себя одежду, я помчался на центральную улицу в поисках телефона.
Мы всегда должны быть начеку, потому что в таком городе, как Лондон, подобные происшествия неизбежны. В связи с этим мы каждую неделю проверяли хранилище на случай серьезных происшествий (там мы держали десятки мешков для трупов, носилки и другое оборудование на случай катастрофы), и я регулярно инструктировал персонал по поводу плана действий в экстренной ситуации. После значительных происшествий вроде этих террористических атак в течение считаных минут должны быть приведены в исполнение десятки указаний. Коронерский суд назначается командным центром по погибшим, выделяются помещения для офицеров полиции по связи и взаимодействию, обеспечивается все необходимое для опроса родных. На примыкающем к моргу кладбище церкви святого Георгия размещаются шатры с оборудованием, персоналом и лабораторной аппаратурой.
На мой звонок ответил профессор Джонсон; полиция безуспешно пыталась со мной связаться – весь день я провел на пляже с Венди, нашим сыном и моими родителями. Я оказался в затруднительном положении. Хоть наш экстренный план и не нужно было приводить в тот момент в действие, так как в лондонских моргах в тот день хватало свободных мест (обычно они были постоянно переполнены, но в тот раз нам повезло), четыре тела отвезли в Саутуарк, где они ожидали вскрытия.
– Криминалисты уже на месте, – сообщил мне профессор Джонсон.
– Я от вас в трехстах милях, – сказал я. – Соберусь прямо сейчас, но смогу добраться не раньше чем через шесть часов. Вам придется начинать без меня, и я проверю все, как только приеду.
Я схватил свои вещи, извинился перед Венди и родителями и сел на первый поезд до Лондона. Когда я приехал вечером, вскрытия уже были проведены.
Большинству убитых мужчин не было и тридцати; двум было всего девятнадцать, и у одного из них, ефрейтора Джеффри Янг, осталась маленькая дочка. Двое других менее месяца назад женились.
В морге Саутуарка на случай массовой катастрофы было специальное хранилище, где лежали десятки носилок и мешков для трупов.
Профессор Джонсон был измотан как физически, так и эмоционально.
– Приходил капрал, чтобы опознать тела, – сообщил он, пока я начал проверять бумаги. – Он строевым шагом зашел в морг, отдал честь каждой жертве, а потом так же ушел.