Когда я был не в морге, то был с Боллом и его подчиненными в Скотланд-Ярде, где помогал им разбираться со всей имеющейся информацией по делу против Джорджа и Эрика. Мы бесчисленное количество раз прослушали записи и прочитали десятки письменных показаний. Их отдел провел полномасштабное расследование: показания дали ритуальные агенты, помощники коронера и родственники покойных. Один ритуальный агент сообщил, что Джордж как-то предлагал ему недорого купить подержанный гроб. Один из помощников коронера попросил гробовщика оплатить ему членство в масонской ложе – гробовщик ответил отказом, после чего помощник коронера начал поручать прибыльную перевозку тел кому-то другому. Из мести, когда полиция взялась за дело, этот гробовщик первым его и сдал.
Планировалось, что операция Болла охватит весь Северный Лондон, но его начальство прикрыло расследование. Проведенная двумя годами ранее антикоррупционная операция среди полицейских легла огромным пятном позора на всю полицию. Это расследование коррупции в полиции (в ходе которого выяснилось, что она есть повсеместно) затронуло десятки сотрудников, обошлось в четыре миллиона долларов, однако не привело ни к единому приговору. Тем не менее двести пятьдесят полицейских были уволены со службы. Руководство лондонской полиции не хотело иметь дело с новым громким скандалом, но к началу предварительных слушаний по делу против Джорджа и Эрика на Боу-стрит, 40 три полицейских уже находились под следствием и три помощника коронера, с которыми я работал, были преданы суду (аристократичный Тед, толстый Фрэнк и тощий и неприглядный Мартин, которого я на работе толком не видел). Мне было не особо приятно участвовать в полицейской операции по поимке Джорджа, но это было ничто по сравнению с моим выступлением в качестве главного свидетеля в суде, который, к моему великому удивлению, приковал внимание всей страны.
08. Суд
Январь 1983 года
Когда Джорджу предъявили запись, он решил во всем признаться. Эрик, напротив, продолжил настаивать на своей невиновности, так что ему предстоял суд присяжных.
Поначалу я относился к судебному процессу по делу о коррупции как к любому другому: в конце концов, я уже привык к работе системы правосудия. Тем не менее, когда процесс начался и меня попросили пройти в комнату для свидетелей, все оказалось совершенно иначе. Прочие свидетели (коих было много, в том числе и приятелей Джорджа) один за другим бросали на меня ненавидящие взгляды, переговариваясь между собой. Я мог только догадываться, о чем шла речь, однако уверен, что они с радостью увидели бы мое тело лежащим на столе для вскрытия.
Когда зашедший поздороваться Джон Болл увидел, что происходит, он вывел меня из комнаты.
– Нельзя тебя здесь оставлять, – сказал он, жуя ириску, и после непродолжительного обсуждения мне было разрешено ожидать своего выступления перед судом в небольшом помещении, которое использовали полицейские, работающие в суде. Многочисленные съемочные группы и сливки британской прессы уже расположились снаружи здания, сражаясь за лучшие места. Я понимал, что мои показания сделают меня главной звездой всего представления, чего хотел меньше всего на свете. Желание блистать в свете театральных софитов осталось далеко в прошлом – теперь мне больше по душе был относительный покой и тишина морга.
Наконец громкий голос объявил: «Вызывается Питер Эверетт!», и я вышел на сцену, чтобы начать главное выступление в своей жизни.
Хоть я и не сделал ничего дурного, во время дачи свидетельских показаний в суде у меня выступила испарина.
Я не боялся давать показания в суде: в конце концов, я не сделал ничего плохого и к этому времени повидал немало судов, однако от вида переполненной ложи для прессы – часть журналистов была вынуждена разместиться на свободных местах для публики – у меня выступила испарина. Оставшиеся места были заняты членами профсоюза работников морга с мрачными лицами. Они явно были не особо рады меня увидеть. Кроме того, присутствовали родители Эрика, убежденные в его невиновности. Я сожалел, что им пришлось пройти через этот кошмар, но, как по мне, их сын был на сто процентов виновен в том, что обворовывал мертвецов.
Я уже привык к старинным и тесным залам в Центральном лондонском суде, однако в Саутуарке было не лучше – на самом деле, даже хуже. К своему удивлению, я обнаружил, что свидетельская трибуна располагается прямо напротив судьи. Настолько близко, что я мог бы коснуться кончика его носа. Еще больше с толку сбивало то, что я точно так же мог дотянуться до Джорджа и Эрика, которых немедленно поставили рядом со мной. Они оба безуспешно пытались не смотреть на меня таким взглядом, словно желали мгновенной смерти от сердечного приступа.
Судья Эдвард Фокс – пожилой мужчина в очках с золотой оправой, с тихим приятным голосом, – наверное, почувствовав мою нервозность, изо всех сил постарался успокоить, объяснив мою роль в деле, сложное положение, в котором я оказался, а также абсолютную необходимость этого судебного процесса. Затем он, как полагается, официально предупредил, что меня не могут заставить говорить ничего, что выходит за пределы общедоступных знаний, а также свидетельствовать против себя. Позже Болл объяснил мне, что это было мерой предосторожности на случай, если адвокат Эрика предпримет попытку сделать обвиняемым и меня. На аудиозаписях, сделанных в пабе «Диккенс Инн», мои попытки выудить у него побольше информации о его всевозможных «мутках» звучали так, словно я просился в долю. Однако судили в тот день не меня, хотя вскоре я и почувствовал себя именно так.
Сделав глубокий вдох, я приступил. Показания я давал в течение двух дней, и, рассказывая о всевозможных преступлениях, не упускал ни единой возможности дать понять, в насколько архаичной системе и неприемлемых условиях работал персонал морга. Мы отчаянно нуждались в реорганизации и ремонте.
Защита Эрика строилась на том, что он получал лишь полузаконные выплаты, которые брали все остальные сотрудники морга. Я объяснил, что сотрудники получали так называемый коронерский гонорар от судебно-медицинского эксперта за каждое дело, с которым они помогали (эти деньги всегда платились наличными): за подготовку и предварительное вскрытие трупа, чтобы судмедэксперт мог как можно быстрее сделать свое дело и перейти к следующему трупу, не тратя попусту времени. Это была распространенная, пусть и нерегулируемая практика по всей стране, которую в лучшем случае можно было назвать полузаконной.
Из-за борьбы с коррупцией в собственном морге я нанес удар по финансовому состоянию всех работников моргов вообще, обнаружив проблему в самой системе.
Ритуальные агенты также платили гонорар за измерение тела. Без содействия персонала морга ритуальным агентам приходилось бы тратить время и трудовые ресурсы, посылая кого-нибудь к нам для измерений, чтобы понять, какой именно гроб привозить. Гораздо проще было платить за это сотрудникам морга. Эти деньги также выплачивались наличными, и подобная практика была распространенной и общепринятой, пусть и тоже никак не регулируемой.
Я видел, как побледнели лица присутствующих ритуальных агентов, пока объяснял эту систему, – они смотрели, как журналисты записывали каждое мое слово. Налоговики теперь обо всем узнают!
Затем я объяснил, почему в английских моргах так легко может процветать коррупция.
– Деятельность моргов законодательно никак не контролируется, – сказал я. – По закону об общественном здравоохранении 1926 года районные муниципальные власти должны обеспечить место для приема тел и проведения вскрытий. Комиссия по охране труда и технике безопасности проверяет соблюдение санитарных норм, однако у нас инспекция не проводилась годами, и наш морг пребывает в ужасном состоянии. Тем временем коронеру платит окружной совет, а отвечает он перед МВД; судебно-медицинские эксперты работают на национальную службу здравоохранения, в то время как помощники коронера служат в полиции. Подобная дезорганизация, когда отсутствует государственный орган, осуществляющий общий контроль, открывает просторы для всевозможных злоупотреблений.
«Мертвые не покоятся с миром, а расходятся по миру».
Затем прокурор спросил у меня о незаконных выплатах сотрудникам морга – этой-то возможности я и ждал. Я принялся подробно рассказывать про черный рынок внутренних органов: глаза, продаваемые пациентам с Ближнего Востока через одну клинику на Харли-стрит; отправляемые на кафедры анатомии мозги, а также гипофизы, продаваемые фармацевтическим компаниям для разработки и производства гормонов роста, – и все это без разрешения родных.
– Получается, – сказал я, чувствуя себя все более комфортно в своей роли, поскольку видел, что полностью завладел вниманием всех присутствующих в зале суда, – что мертвые не покоятся с миром, а расходятся по миру!
Когда первый день дачи показаний подошел к концу, я покинул зал суда, спешно миновав вереницу сверкающих вспышками фотоаппаратов и выкрикивающих вопросы журналистов, как можно быстрее побежав от зала суда вниз по Баттл-бридж-лэйн. Я неимоверно радовался тому, что живу менее чем в пяти минутах ходьбы оттуда.
– Питер, про тебя говорят во всех новостях! – воскликнула Венди, когда я зашел в квартиру.
Налив себе джина с тоником, я уселся перед телевизором, чтобы посмотреть новости в 17:40 по ITN. Как и можно было ожидать, я был главной темой всех информационных выпусков как ранним, так и поздним вечером. На следующий день про меня написали на передовой Times. Решающей стала фраза о расхождении покойных по миру, и после этого судебный процесс предсказуемо превратился в сенсацию. Хотя на скамье подсудимых сидел Эрик, СМИ продолжали фокусировать внимание на мне. Впервые секреты дома покойников оказались достоянием общественности, и у прессы был настоящий праздник.
И действительно, второй день оказался еще более впечатляющим.