Тем не менее, уже сытый по горло жалким видом этого места, я не сдержался и выпалил «Что еще?», однако вскоре позабыл про свое раздражение, когда увидел, что он держит в руках человеческий череп.
– А это еще откуда? – спросил я.
– Лежало прямо на пороге, у входа.
Я взял череп и, порывшись в архиве, вспомнил, что морг был построен на кладбище тюрьмы Маршалси. После разговора с советом мы решили забыть про случившееся: просто не могли позволить себе дальнейший простой.
Несколько дней спустя рано утром мы с профессором Джонсоном прибыли вместе на работу, так как ему нужно было изучить случай подозрительной смерти, прежде чем отправиться в суд, где предстояло давать показания по делу об убийстве.
– Не знаю, Питер, – вздохнул он, раздраженно расхаживая по секционной, пока Пэт завозил тело. – Весь этот стресс меня прикончит!
Я пожал плечами и попытался его подбодрить. Хотя в здании по-прежнему творился бардак, мы думали, что худшее уже позади. К тому же профессор Джонсон постоянно делал такие громкие заявления.
Через два часа после того, как профессор отправился в Центральный уголовный суд – Пэт в это время убирал, – мне позвонили из администрации больницы Гая.
– Я звоню, чтобы сообщить, что профессор Джонсон больше не в состоянии выполнять свои обязанности. Вам следует найти кого-то другого для всех срочных случаев, которые были у него запланированы на сегодня.
– Что вы такое говорите? – спросил я, выпустив изо рта трубку. – Он был прямо здесь всего два часа назад.
– Боюсь, профессор Джонсон внезапно потерял сознание и умер в Центральном суде.
– Что? Не может быть!
– Боюсь, что это так. Сожалею. Его тело уже в морге больницы святого Варфоломея.
Поначалу, будучи в шоке, я принялся возражать, что это не могло произойти так быстро, но администратор напомнил мне, что Центральный суд был от нас всего в пяти минутах езды, в то время как больница святого Варфоломея располагалась прямо напротив него.
В год так называемой СПИД-истерии об этой болезни было крайне мало что известно, а лечения не было. К больным относились словно к прокаженным и старались их избегать.
Я потерял дар речи. Трубка выскользнула у меня из рук и упала на пол.
Позже в тот день вскрытие показало, что профессор Джонсон скончался от обширного инфаркта. Несмотря на его грубый нрав, мы все были ошарашены этой новостью. Может, с ним и было непросто работать, однако профессор был непревзойденным судмедэкспертом и никогда не жалел своего времени. Хоть профессор Джонсон и находился в перманентном состоянии кипящей злости, я всегда мог положиться на него как на коллегу и друга. Мир судебной медицины лишился выдающегося специалиста. Как сказал шекспировский Гамлет: «Он человек был, человек во всем; ему подобных мне уже не встретить»[36].
Это должно было стать зловещим предупреждением о последствиях стресса, но у меня едва ли было время на то, чтобы хорошенько обо всем подумать. Трупы поступали один за другим, и чем больше времени я проводил в морге Саутуарка, тем, казалось, больше у меня становилось обязанностей. Вскоре после смерти профессора Джонсона мы получили тело, которое поставило на уши весь район: это был случай подозрительной смерти мужчины со СПИДом. Случилось это в начале так называемого года СПИД-истерии, когда никто не знал, как лечить людей с этой страшной болезнью, и все относились к ним словно к больным чумой – возможно, передающейся одним только взглядом. Масла в огонь подлила член британского парламента и заместитель министра здравоохранения Эдвина Керри, публично заявившая, что «праведные христиане СПИДом не заболеют». Совет приказал нам не вскрывать тела, опасаясь инфекции. К счастью, нам нужен был только токсикологический отчет, так что я взял образец глазной жидкости, и этого оказалось достаточно.
Профессора Джонсона похоронили, с ремонтом теперь наконец было покончено, и я стал размышлять о том, как, пережив коррупционный скандал и заручившись поддержкой Пэта и Салли, а также судебно-медицинских экспертов вроде профессора Манта, я с их помощью, возможно, привел наш морг в XX век. Что было как нельзя кстати, ведь в последующие месяцы и годы ему предстояли невиданные прежде испытания.
15. Спрятанное под землей
Октябрь 1986 года
Первый удар после ремонта морга нанес мне Пэт, который подал заявление на увольнение.
– Ты уверен? – спросил я.
Пэт кивнул. Этот немногословный человек никогда не менял принятых им решений. Я попытался уговорить его остаться, но Пэт был кочевником по жизни. Он не задерживался на одной работе больше двух лет, после этого им овладевало желание двигаться дальше.
Я был опустошен. Пэт был одним из тех людей, которым я полностью доверял.
Поиск замены оказался практически невыполнимой задачей. Никому не хотелось быть заместителем человека, из-за которого практически всем, кто работал в моргах, пришлось раскошелиться на целое состояние, чтобы оплатить задолженность по налогам. И, несмотря на все мои старания, за Саутуарком так и сохранилась репутация места, где проворачиваются грязные делишки.
Я был в отчаянии – и меры, на которые пришлось пойти, тоже были отчаянными. Прежде в качестве санитара морга для прохождения практики к нам присоединилась юная дама по имени Мэри. Подготовку она уже закончила, так что я решил, хоть это и было чрезвычайно рано для ее карьеры, что из нее выйдет добротный заместитель.
На всех, кто когда-либо встречал ее, Мэри производила неизгладимое впечатление. Она была красивой и, прежде чем устроиться в морг Саутуарка, работала моделью, частенько появляясь на страницах глянцевых журналов облаченной во что угодно, от купальника до вечернего платья. Я не знал, чем ее привлекала работа в морге (она шутила, что мертвые хотя бы не пытаются ее облапать), хотя, как показали дальнейшие события, морги – во всяком случае, в те времена – привлекали людей с разными странностями.
Тогда же единственным, что я мог бы назвать в ней странным, была любовь к бранным словечкам (в этом она могла дать фору даже самым сквернословящим детективам), а также склонность курить одну сигарету за другой. Если не считать этого, все говорили про Мэри только хорошее (причем мужчины зачастую делали это с задумчивым взглядом). Кроме того, она привела вместе с собой Марджори, свою мать, которую все обожали. Мардж, настоящая уроженка Ист-Энда, не только работала в коронерском суде уборщицей, но еще взяла на себя инициативу готовить всем чай. В разгар обсуждения очередного случая с убойным отделом в секционной приходила Мардж с чаем, кексом и множеством грубых шуток, и внезапно создавалось ощущение, что мы все были гостями у нее дома.
Итак, одна проблема была решена, но оставалась другая: Косой, уборщик. Я даже не осознавал, сколько всего делал Пэт, чтобы покрывать некомпетентность Косого. Однажды, спустившись в морг после обеда, я обнаружил, что весь пол в розовых разводах. Я пошел проверять холодильники и, когда открыл один из них, почувствовал такую вонь, словно мне по лицу врезали тухлой рыбиной. Пэт прежде поддерживал морг в идеальной чистоте, каждый день проводя двухчасовую уборку. У Косого же она теперь занимала шесть часов, и после него все оставалось грязным, как и он сам, так как его личная гигиена тоже оставляла желать лучшего. Словно этого было мало, я начал получать жалобы от ритуальных агентов, которым доставались немытые тела. Хуже того, один ритуальный агент прибыл в морг, чтобы вернуть тело, выданное ему Косым по ошибке. Принеся глубочайшие извинения, я исправил оплошность.
Я писал докладные записки своему непосредственному начальству, но каждый раз получал один и тот же ответ: «Запишите все подробно в рабочий журнал». Косой получил три устных предупреждения, но, согласно правилам совета, нужно было три письменных предупреждения, чтобы проблемой занялись всерьез, а мое руководство, не желая показывать, в каком ужасном состоянии был морг (тем самым признав бы свою некомпетентность), не передавало мои доклады наверх. Я был в тупике – во всяком случае, на тот момент.
Как следствие, в конце каждого рабочего дня мне приходилось убирать за Косым. Мне помогала Мэри, если удавалось ее уговорить, что получалось не очень часто. Получив повышение, Мэри начала поздно приходить и рано уходить, оправдывая это наличием маленького сына – что было, конечно, уважительной причиной, однако на собеседовании она почему-то упомянуть о нем забыла. Из-за сложившейся ситуации мне постоянно приходилось задерживаться допоздна, прибирая и решая административные вопросы. Тем временем профессор Мант и доктор Уэст жаловались, что из-за халатности Косого и отсутствия Мэри их постоянно встречали неподготовленные для вскрытия тела, а ассистировать было некому.
Нарастающий стресс бил по моей семейной жизни: в те редкие случаи, когда Венди и наш сын не спали, пока я находился дома, я был уставшим и чрезвычайно раздражительным. Я никогда не брал больничных и смотрел на тех, кто это делал, с подозрением (то есть на Косого), однако недовольство жены и мое собственное изнеможение все-таки убедили меня взять несколько дней отпуска, оставив Мэри за главную. Когда я вернулся в морг, мне сообщили, что с одного из тел пропало кольцо.
Путаница случается. Порой к нам может поступить одновременно четыре тела, в то время как два нужно отдать похоронному бюро, и когда-нибудь кто-нибудь да поместит какой-то предмет не на то тело. Вместе с тем, проверив систему приема вместе с коронерами и администраторами, я понял, что произошло нечто куда более серьезное.
После того, как предметы снимались с тела, проводилась их опись, они заворачивались в пластиковые пакеты, а затем помещались в шкаф у стойки администрации, пока оформлялись остальные тела. Затем пакеты убирались в сейф, который, как я вскоре обнаружил, не был самым надежным местом. Согласно правилам, доступ к этому сейфу должен быть только у помощников коронера, однако, будучи «занятыми», они оставляли ключи на стойке администратора, чтобы тот, кто работал в тот день, мог без задержки вернуть вещи скорбящим родственникам. Либо подобный небрежный подход привел к потере кольца, либо – о чем я боялся даже думать – у нас в морге завелся новый вор.