– Я удивлен, что пламя не распространилось дальше, – подумал я вслух, пораженный этой незабываемой сценой. Обугленные остатки уничтоженного кресла стояли посреди в остальном нетронутой – не считая повреждений от дыма, от которого почернели стены, а на каждой поверхности осталось немного гари – гостиной.
– Мне доводилось об этом читать, – сказал профессор Мант, – однако собственными глазами никогда не видел.
Пока он говорил, я взял свой фотоаппарат и принялся делать снимки.
– Это называется «эффект фитиля». По мере сгорания тела жир плавится и впитывается окружающими материалами, такими как набивка кресла, которые затем медленно и равномерно сгорают в направленном вверх пламени, из-за чего растапливается еще больше телесного жира, и процесс продолжается, пока не остается вот это. Можно ведь сидеть вплотную у костра и при этом не обжечься. Что ж, тут примерно то же самое.
Погибший мужчина жил один и поставил свое любимое кресло посредине гостиной, напротив телевизора. Больше рядом ничего, что могло бы сгореть, не было. Датчики дыма отсутствовали, его сборный дом стоял в уединении, скрытый от глаз заросшим садом, поэтому соседи не увидели исходящее от него странное, должно быть, сияние.
Эти сборные дома заводского изготовления были возведены здесь в конце 1940-х годов и предполагались лишь как временное жилище – экстренная мера по преодолению жилищного кризиса после Второй мировой войны. Более ста пятидесяти шести тысяч таких домов были выделены муниципалитетам по всей стране, и к концу 1950-х их уже должны были снести. Когда же план по сносу попытались реализовать в 1960-х, жители сплотились и успешно отстояли свои жилища. Некоторые из домов все еще стояли в начале XXI века, а последний оставшийся сборный дом, когда-то стоявший на одной улице с нашим человеком-свечой, был продан застройщику в 2015-м году за девятьсот пятьдесят тысяч фунтов.
Только мы покинули место происшествия, как профессору Манту, обладателю редкой на то время роскоши – телефона в машине, установленного для профессиональных целей, – позвонили. Шестнадцатилетнего подростка зарезали в ресторане «Макдоналдс» на Пекхэм-Рай.
Когда мы туда прибыли, начался пятничный час пик. Улица со множеством магазинов кишела людьми. У оцепления собралась большая толпа – настолько большая, что нам с профессором Мантом пришлось протискиваться, прежде чем заметивший нас детектив проводил к месту преступления.
Рядом с телом парня, скорчившимся в луже собственной крови, стоял инспектор Джон Каннинг, поприветствовавший нас кивком.
– Вы двое уже как мои постоянные партнеры, – сказал он, доставая сигарету.
Тело выглядело крошечным, словно принадлежало ребенку.
– Сколько ему? – спросил профессор Мант.
– Шестнадцать. Он жил с родителями в микрорайоне Консорт неподалеку.
– Маловат для своего возраста, – заметил профессор Мант, нагнувшись, чтобы рассмотреть тело ближе, и тут же сморщился от боли.
– У нас полно свидетелей, так что, думаю, все и так понятно. Он убирал после загруженного обеденного перерыва, когда в ресторан зашел какой-то мужчина и напал на него. Сначала коллеги подумали, что он бьет парня кулаками, но потом увидели кровь и поняли, что у нападавшего нож.
– Четыре ножевых ранения, – сказал профессор Мант, – и все в спину.
– Мы же в Пекхэме и коллеги жертвы не побоялись ножа. Они навалились на нападавшего и удерживали его до нашего приезда. К тому времени парень был уже мертв.
– Судя по всему, один из ударов ножа прошел между лопаткой и грудной клеткой, пронзив сердце. Скажу точно после вскрытия, однако, судя по группированию ударов, я бы сказал, что убийство было умышленным.
Никогда нельзя делать поспешных выводов о причинах убийства. Но всегда хочется считать, что у убийцы был давний мотив.
Хоть опыт и научил нас не делать скоропалительных выводов, когда дело касалось убийства, подозреваю, каждый из нас думал, что у убийцы должен быть на свою жертву зуб – может быть, из-за девушки, наркотиков или денег. Когда же инспектор Каннинг разузнал об убийце из Пекхэма больше, на деле все оказалось иначе. Он, молодой человек двадцати с небольшим лет, страдал от психического расстройства и ранее провел четыре года в лечебнице Бродмур за нападение с консервным ножом на женщину (именно туда отправили Кеннета Эрскина сразу же после суда).
Хуже того, как выяснилось, обвиняемый ранее заявлял, что его не следует выпускать, и психиатры из больницы Модсли в Камберуэлле, где он проходил лечение после освобождения, согласились с ним и рекомендовали вернуть его в Бродмур. Там, однако, решили, что он принесет больше пользы обществу на свободе.
Тогда убийца решил взять все в свои руки. Он покинул свой дом в Пекхэме с целью кого-нибудь убить, чтобы его вернули в Бродмур. Свою жертву – тихого, вежливого и трудолюбивого шестнадцатилетнего парня – он выбрал потому, что тот был маленьким и вряд ли бы дал какой-то отпор.
В тот период, несмотря на жилищный кризис, в микрорайонах Пекхэма начался массовый отъезд людей. Условия ухудшились настолько, что все, у кого была возможность убраться оттуда, воспользовались ею. За год сменились владельцы примерно 20–25 процентов квартир, и до 70 процентов жителей подали заявку на переселение в другой район. Из-за того, что дома были свободными и в них заселились сквоттеры (еще больше способствуя упадку районов), а находить арендаторов становилось все сложнее, многими новыми жителями оказались бывшие обитатели больницы Модсли и других психиатрических лечебниц в рамках программы реабилитации (которая на деле была лишь уловкой правительства с целью сэкономить деньги).
Как и следовало ожидать, убийцу, признанного судом виновным в неумышленном убийстве на основании ограниченной вменяемости, оставили в заключении на неопределенный срок. Желаемого возвращения в Бродмур, однако, он так и не добился, потому что лечебница была переполнена, и его отправили куда-то еще.
Убитый горем отец парня сказал журналистам: «Будь моя воля, я бы этого человека повесил… Если через десять лет я увижу его на улицах Пекхэма, прикончу. Может, меня и упрячут за это в тюрьму, но мне будет намного легче от мысли, что человек, забравший у меня сына, мертв».
В непростой ситуации, сложившейся в этих микрорайонах, многие винили правительство, которое хотело сэкономить, сократив финансирование социальных служб, обеспечивавших поддержку бедных и уязвимых слоев населения. Хоть микрорайон Северный Пекхэм и был возрожден (с переменным успехом) в начале 2000-х, для многих людей было уже слишком поздно. Пожалуй, наиболее печально известным из них стал десятилетний Дамилола Тэйлор. В ноябре 2000 года на Дамилолу на темной лестничной клетке в Северном Пекхэме напали грабители. Он упал на битое стекло, повредившее его бедренную артерию. Нападавшие, которые были ненамного старше жертвы, оставили Дамилолу истекать кровью, и тот в итоге скончался. Понадобилось шесть лет и три судебных процесса, чтобы установить личности напавших и признать виновными в неумышленном убийстве.
В настоящее время мы наблюдаем повторение роста насильственной преступности и социального вырождения благодаря так называемой политике строгой экономии, призванной помочь коалиционному, а затем и консервативному правительству с выплатой долгов английских банков, которые настолько плохо управляли деньгами своих клиентов, что те едва не разорились. Правительство решило выделить банкам восемьсот пятьдесят миллиардов фунтов и, вместо того чтобы потребовать вернуть их с процентами, решило сэкономить за счет сокращения бюджета социальных служб: от здравоохранения до образования; от социальных проектов до жилищной сферы. Это решение стоило жизни многим людям и привело к еще более страшной ситуации, чем в Пекхэме 1980-х.
Убийцу, признанного судом виновным в неумышленном убийстве на основании ограниченной вменяемости, оставили в заключении на неопределенный срок.
Так, например, в 2019 году межпартийная парламентская группа по преступлениям с применением холодного оружия опубликовала результаты исследования, которое показало, что в четырех регионах страны, где сокращение расходов на молодежь урезали больше всего (вплоть до 91 %), в период с 2014 по 2018 год наблюдался самый большой рост таких преступлений.
Как сказала член парламента Сара Джонс, возглавляющая эту межпартийную парламентскую группу, состоящую из членов парламента и палаты лордов: «Социальная помощь молодежи – это не просто приятное дополнение… Нам не стоит надеяться остановить эпидемию преступлений с применением огнестрельного оружия, если мы не начнем вкладываться в нашу молодежь. Каждый раз, когда я разговариваю с молодыми людьми, они говорят одно и то же: им нужно больше позитивной деятельности, больше безопасных мест, чтобы проводить время с друзьями, а также программы, которые помогали бы расти и развиваться».
В течение изученного периода полиция Уэст-Мидлендс зафиксировала 87 %-ный рост преступлений с применением холодного оружия; в Лондоне этот рост составил 47 %, в Кембриджшире – 95 %, а в Долине Темзы – 99 %. В общей сложности в Великобритании в 2018 году в результате ножевых ранений были убиты 732 человека, а в 2017-м – 655 – это самые высокие показатели с 2007 года. Деньги, может, и удалось сэкономить, закрыв общественные центры и программы помощи молодежи, однако потребовалось в разы больше денег, чтобы провести все дела о преступлениях через систему, отдать преступников под суд, отправить в тюрьму, а затем на попечение службы условно-досрочного освобождения.
Юношу зарезали прямо на улице, на выходе из китайской забегаловки. Напавшим не были нужны деньги: они позарились на еду, которую юноша купил навынос.
Одновременно с этим значительные сокращения финансирования происходят и в полиции. Разумеется, подробный анализ выходит за рамки этой книги, но чтобы понять, с какими серьезными проблемами мы столкнулись, достаточно взять в руки выпуск газеты «Новости Саутуарка», как это сделал я однажды в июле 2018 года, прочитав о зарезанной семнадцатилетней девушке по имени Катрина Макунова; о двух случаях поножовщины, случившихся в нескольких кварталах друг от друга за один день в Пекхэме; а также о марше, устроенном местными жителями района Ротерхит, чтобы «вернуть» его себе после того, как одну мать, гулявшую вместе с детьми, убили, во время ограбления приставив нож к горлу.