Лишь спустя годы, даже десятилетия, я осознал, что, скорее всего, страдал от посттравматического стрессового расстройства (ПТСР), которое вызывается тяжелыми событиями и приводит к постоянному психическому и эмоциональному стрессу. Оно выражается, помимо прочего, в подавленности и тревоге наряду с чувством изоляции, раздражительности и вины, а также приводит к таким физическим симптомам, как головные боли, головокружения, боли в груди и животе. И со всем этим я столкнулся в последние месяцы. Один из ключевых симптомов ПТСР – состояние постоянного перевозбуждения, своего рода режим боевой готовности, в который переходит мозг во времена опасности. Это выматывает физически и эмоционально, разрушая способность человека концентрироваться, и очень уж часто приводит к нервным срывам и самоубийствам.
В 2010 году среди погибших американских солдат было больше тех, кто покончил с собой, чем убитых на войне в Ираке и Афганистане.
В то время исследований ПТСР в Великобритании практически не проводилось. Британская армия, десятилетиями считавшая страдания проявлением слабости, а ночные кошмары – признаком трусости, лишь в последние годы признала серьезную проблему, начав предоставлять служащим лечение. В 2010 году с собой покончило больше американских солдат (как проходящих службу мужчин и женщин, так и ветеранов), чем погибло на войне в Ираке и Афганистане. Двадцать четыре британских солдата погибли на войне в Персидском заливе, а в 2010 году Министерство обороны объявило, что сто шестьдесят девять ветеранов этой войны скончались из-за «преднамеренно нанесенного себе вреда» либо в результате обстоятельств, которые не позволили установить точную причину смерти. Аналогично, по современным оценкам, двести шестьдесят четыре ветерана Фолклендской войны совершили самоубийство после ее окончания, в то время как на поле боя пало двести пятьдесят пять солдат. Ветеранам в среднем требуется четырнадцать лет, чтобы обратиться за помощью из-за ПТСР. Многие страдают молча, зачастую вынашивая суицидальные мысли, потому что не хотят признаться в собственной слабости.
Разумеется, у солдат гораздо более опасная работа, чем у полицейских, чья деятельность, в свою очередь, опаснее, чем у заведующих моргами. Вместе с тем, если большинство полицейских могут увидеть труп раза три – четыре за год, а жертв убийства и того реже, передо мной проходила бесконечная вереница трупов, начиная от убитых детей и младенцев и заканчивая страшно изуродованными из-за несчастного случая или разложения людьми. Хоть меня и обучили всему необходимому, чтобы иметь дело с покойниками, никто не готовил справляться с последствиями. Кроме того, я был вынужден столкнуться со стрессом, связанным с управлением моргом, погрязшим в коррупции и испытывающим острую нехватку персонала, без какой-либо поддержки со стороны начальства.
Большинство полицейских могут увидеть труп раза три – четыре за год. Передо мной же проходила бесконечная вереница трупов: убитых детей, младенцев, изуродованных из-за разложения людей.
Официально диагноз ПТСР мне не поставили, однако именно он более всего соответствовал моему состоянию. Я определенно был неспособен отключиться и непосредственно перед нервным срывом лишился своего обычно крепкого сна от усталости. Я просто лежал по ночам в кровати, а в голове проносилось одно дело за другим – вскрытия, во время которых мы могли что-то упустить (были ли поступившие в тот день тела правильно маркированы, хранилось ли должным образом принадлежавшее им имущество, были ли заполнены все необходимые документы, очищены холодильники, а образцы тканей отправлены в лабораторию?) – вкупе с переживаниями о том, какие проблемы могут мне принести Косой и Мэри: Косой – из-за своей некомпетентности, Мэри – из-за бурной личной жизни. Затем, когда начинало светать, я решал, что смысла пытаться уснуть больше нет и лучше пораньше прийти в морг, чтобы проверить все вышеперечисленное, а также узнать, не предстоит ли ничего срочного.
Хотя у меня и было множество сожалений, мне посчастливилось работать со многими светлыми умами – многочисленными судебно-медицинскими экспертами и детективами. Но они приходили и уходили – каждый в свою больницу или полицейский участок. Морг был моим королевством, а я одновременно был его королем и смотрителем. Я изо всех сил стремился соответствовать уровню людей вроде профессора Манта, несмотря на все недостатки морга и практически без какой-либо поддержки со стороны.
Никакие оправдания, однако, не облегчили мне жизнь с осознанием того факта, что моя неудача получила большую общественную огласку. О закрытии морга трубили в новостях без каких-либо вразумительных объяснений от совета. Журналисты, многие из которых помнили национальный коррупционный скандал, получивший свое начало в морге Саутуарка, когда Джордж попал под суд, уже начали рыскать вокруг в поисках эксклюзивного материала.
Проведя две недели в больнице Гая, я уже чувствовал себя готовым вернуться домой и выписался. Я был невероятно благодарен этому пристанищу, каким бы странным ни был для меня весь этот опыт. Мое душевное состояние сразу же было испытано, когда до меня дошли слухи о моем отстранении из-за кражи. Поначалу я не придал этому особого значения, приняв за типичную в мире похоронных услуг сплетню, но когда об этом написали в South London Press, я был вынужден что-то предпринять. Я подал на газету в суд, и они немедленно напечатали опровержение, заплатив мне за моральный ущерб. Вскоре после этого в Private Eye напечатали на всю страницу статью о моем отстранении, обвинив в закрытии морга совет, задаваясь вопросом: «Теперь, когда Эверетту заткнули рот, кто осмелится его открыть?»
Возвращение в нашу квартиру прямо над моргом стало непростым шагом, но я справился и даже смог рассмешить в первый же вечер своего настороженного сына. Я был решительно настроен показать ему, что его отец вернулся и теперь всегда будет рядом. Несколько дней спустя друзья предложили вместе с ними отдохнуть две недели в их семейном домике в Саффолке, и мы с радостью согласились.
Открытое небо Саффолка оказалось идеальным местом для продолжения моего выздоровления.
– Хоть мы и давали клятву любить друг друга в горе и радости, – сказал я Венди во время одной из наших долгих загородных прогулок, – подозреваю, ты не думала, что все будет настолько плохо.
– Ты всегда был очень непростым, – ответила Венди с улыбкой, – но это, помимо прочего, меня в тебе и привлекало.
Во время того отдыха мы снова обрели друг друга как муж и жена, как мать и отец. Долгие прогулки, горячие ванны, валяния в постели, забавные фильмы, семейные вылазки на побережье и как можно меньше разговоров о работе. Не то чтобы я пытался вытеснить из головы работу, просто начал понимать, что есть нечто ценное и за пределами морга. Я все еще был уставшим и порой впадал в некий ступор, но мое настроение улучшилось, и вернулся интерес к жизни. Впервые на своей памяти я по-настоящему отдохнул. Постепенно водоворот мыслей утих, и к моменту нашего возвращения в Лондон я уже был готов двигаться дальше.
Два месяца спустя, когда я так и не получил от совета конкретной причины своего отстранения, адвокат порекомендовал подать в суд за принудительное увольнение, но у меня не было никакого желания воевать в суде. Имевшихся у меня сбережений хватило бы на какое-то время, и мне было не по себе от одной только мысли о затянувшемся судебном разбирательстве. К тому же, моя карьера была разрушена. Из-за отстранения вкупе со слухами меня бы не взяли ни в один морг (да и большинство работников моргов так и не простили меня за вскрытую коррупцию, которая стоила им целого состояния в виде уплаченной налоговой задолженности). Да и потом, я не имел никакого желания снова быть заведующим какого бы то ни было морга.
Мое заявление об отставке поспешно приняли, и совет, обрадовавшись тому, что я решил уйти по-тихому, выплатил мне трехмесячную зарплату и предоставил квартиру в муниципальном микрорайоне Далвича в Южном Лондоне.
Несколько недель спустя детективам Скотланд-Ярда удалось поймать Эрика. Вместе с Мэри они признались в совершенной краже и были приговорены к девяти месяцам тюрьмы.
Меня отстранили от работы в морге просто для того, чтобы повесить на меня все проблемы, с которыми я боролся, в то время как управляющий и не думал их решать.
В конечном счете один друг из совета рассказал мне реальную причину моего отстранения. Руководство совета боялось снова просить деньги на морг, на новых сотрудников и необходимые для соответствия стандартам ремонтные работы. Сделай они это, казначей совета непременно захотел бы узнать судьбу сотен тысяч фунтов, выделенных незадолго до этого. Обвинив меня в плохом управлении и возвращении коррупции, совет снял с себя все претензии и даже сэкономил на выплатах в связи с моим увольнением.
Благодаря финансовой поддержке моей семьи мы отправили нашего сына в школу Айленна в Далвиче, но местные дети, увидев на районе «мажора» в красивой школьной форме, однажды подкараулили его по дороге домой и избили. Перед Рождеством нашу квартиру обокрали и унесли все рождественские подарки моего сына. Вскоре мы покинули ту квартиру, арендовав дом в Далвиче.
В то время мне постоянно снился морг: это не были ночные кошмары, но по ночам я разбирался с воображаемыми делами об убийстве. Тем не менее, к этому времени я уже планировал свою дальнейшую жизнь, и после нескольких недель отдыха получил невероятный и совершенно неожиданный звонок от Майка Морли, продюсера телепередачи «Отчет Кука».
Он рассказал, что Роджер Кук пытается для своей передачи разоблачить торговлю человеческими органами.
Куки, как называла его команда, славился своими журналистскими расследованиями нового типа. Сначала он разоблачал подпольную деятельность преступников и мошенников либо проколы судебной системы и некомпетентность официальных органов, после чего лично встречался с главными героями с камерой и микрофоном.