Поднявшись по лестнице черного хода и отперев дверь своей мастерской, которая всегда поддавалась туго, рассохшись в петлях, Александра в первый миг задохнулась от едкого благоухания лилий. Они так и стояли в ведре, под окном кухни. Включив свет, художница убедилась, что за день в тепле распустились все бутоны. Запах изменился. Свежая лекарственная горечь исчезла. Теперь лилии пахли сладковато, удушливо. В этом тяжелом аромате уже чувствовалось разложение.
Александра открыла форточку. Вымыла руки, поставила чайник. Ее мучило острое недовольство собой – всю жизнь, что бы ни случилось, она прежде всего обвиняла себя саму. Весь день прошел не так, как было намечено, и не принес ничего, кроме неприятных загадок. Самой неприятной из них оказалась необъяснимая ложь старого друга.
Художница достала телефон. Стас ответил почти мгновенно и был, судя по голосу, трезв.
– Привет-привет, – быстро сказал он. – Ты немножко не вовремя, извини, я тут как бы сейчас буду общаться с заказчиками. Спасибо Валере, подогнал халтурку. У меня пара секунд, что ты хотела?
– Да у меня один вопрос, – резко произнесла она. – Ты же вчера два раза заходил в квартиру к Юлии Петровне. Почему ты сказал, что этого не было?
– Что за претензии? – после краткой запинки ответил Стас. – Да, я заходил. Имею право, там остались мои вещи. Надо было забрать. А как ты…
– Тебя видели, – перебила Александра. – Зачем ты врешь, если всего лишь взял свои вещи? Зачем это скрывать?
– Ты говоришь как Марья! – в сердцах повысив голос, парировал скульптор. – Ей вечно что-то мерещится! Думаешь, я что-то там украл?! Или прикончил Юлию и вынес ее по частям?! Я взял свои вещи, инструменты, чтоб ты знала! Днем заглянул туда, заметил их в комнате. А когда от тебя на кладбище поехал, заскочил еще раз и все забрал. Да, я там был, это страшное преступление! Сама-то ты там не была сегодня?
– Нет, – мрачно ответила Александра.
Повисла пауза. На заднем плане слышались приглушенные голоса. Что-то тяжело стукнуло – словно захлопнулась крышка массивного ящика. Вспомнив, где находится Стас, Александра запоздало вздрогнула от этого звука.
– В конце концов, можно и в полицию обратиться, – помолчав, проговорил скульптор. – Но не сегодня. Мне нужно начинать работать, понимаешь? Нужно жить начинать. Если позвонит Марья, скажи ей, что я вернулся, заходил, но адреса и нового телефона не дал.
– Сам ей это скажи, – бросила Александра и прервала разговор.
Она уселась за осточертевший натюрморт, полностью очищенный от старого лака и грязи и заново перетянутый на новый подрамник. Предстояло дописать кое-какие незначительные утраты красочного слоя. Художница работала механически, стараясь освободить голову, заняв руки привычным делом, но мысли неизбежно крутились по одной и той же орбите. Как темные луны, проплывали по ней брат и сестра Кадаверы, исчезнувшая квартирная хозяйка, загадочно солгавший Стас. Она видела ухмылку Кожемякина, его качающийся узловатый палец: «Никому, никому, никому!»
Отложив кисточку, Александра несколько раз глубоко вздохнула, но ей ни разу не удалось набрать полные легкие воздуха. Грудь сдавливало, голова горела. Она подошла к окну, открыла форточку, постояла, глядя на пустой переулок, освещенный оранжевыми фонарями. По мостовой все еще текли ручейки талой воды, в свете фонарей они мерцали, как остывающая лава. Прошла девушка с собакой на поводке – они всегда гуляли в одно и то же время. Проехал на мопеде доставщик еды с желтым фирменным коробом за спиной. Переулок снова опустел, и это безлюдье, которое прежде нравилось художнице, теперь тяготило ее.
Александра взглянула на часы. Стрелки приближались к восьми. Время тянулось мучительно медленно, словно она чего-то ждала, хотя ждать было некого и нечего. «Некого и нечего, – не без горечи повторила она про себя. – Я сама так устроила свою жизнь и никогда не страдала от одиночества. Ни о чем не жалела. А вот сейчас мне хочется, чтобы что-то случилось. Изменилось. Все равно что. В этой тишине я как в гробу».
Она вышла в коридор, постояла у перегородки. Было ровно восемь. Часы Юлии Петровны не пробили. Александра вошла на кухню. Запах лилий показался ей невыносимым. Она распахнула окно настежь, взяла ведро с букетом, открыла входную дверь и выставила лилии на маленькую лестничную площадку.
Когда она вернулась в квартиру, в комнате звонил телефон. Художница поспешила туда и успела ответить, с радостью заметив на дисплее фамилию «Мусахов».
– Что ж ты, деточка, ко мне не заходишь? – добродушно произнес старый торговец картинами, державший магазин в переулке рядом с Кузнецким Мостом. – На днях тебя в витрине успел заметить, пробегала мимо, как оглашенная, даже не взглянула в мою сторону. Я пока до двери доковылял, тебя и след простыл.
– Иван Константинович, я даже не помню, что пробегала мимо вас, – призналась Александра. – Столько мелких заказов, внимание рассеивается… Вы же знаете, что я вас никогда не забываю! Хоть пару раз в месяц, да забегу!
Мусахов тихо засмеялся, и она как наяву увидела его: оплывшее породистое лицо, седые волосы до плеч, внимательный взгляд выпуклых глаз. Торговец картинами был очень похож на один из дагеротипов Дюма-отца. Александра познакомилась с ним в конце девяностых, когда вернулась в Москву из Питера, окончив Академию художеств, наивно полагая, что ее живопись имеет какую-то ценность. Именно в салон к Мусахову она понесла свои картины, именно он прочитал ей отповедь, от которой потом долго хотелось плакать. «Вы кто угодно, дорогая, – сказал он тогда, – только не художник. Ремесло вы крепко знаете, не спорю. Попробуйте реставрации. Это верный хлеб». Время показало, что эти жестокие слова отражали истину, и Александра была очень благодарна Мусахову за то, что он ее не пощадил. Ей случалось видеть выпускников престижных художественных заведений, которые годами, десятилетиями тщетно пытались вырвать у природы то, чем она их не наградила. «Дар, – качал головой Мусахов, когда речь заходила о таких упорных неудачниках. – Дар – это то, что можно получить только в дар. Не вымолить, не купить, не научиться. Это от Бога, от природы. Им обладают избранные. А ремеслу можно научить любого».
Александра вдруг поняла, что старый торговец картинами, относившийся к ней с отеческой теплотой, единственный человек, который может сейчас вернуть ей душевное равновесие. Она снова взглянула на часы и произнесла:
– Я бы сейчас могла к вам зайти, если вы не против? Мне, похоже, нужен совет.
– Сашенька, да в любое время, – немедленно ответил Мусахов. – Я ведь допоздна в магазине сижу. Заходи, поскучай со мной.
Закончив разговор, Александра быстро переоделась, зашнуровала отсыревшие ботинки и перекинула через плечо ремень брезентовой сумки, испачканной красками. Выйдя на лестничную клетку, она извлекла из ведра истошно благоухающий букет и, держа его в вытянутой руке, подальше от носа, вынесла во двор, где пристроила возле мусорных контейнеров. Подняла взгляд на свой дом и увидела в освещенном окне квартиры номер четыре силуэт мужчины. Казалось, что у него из плеча растет вторая голова, поменьше. Когда голова зашевелилась и пропала, стало ясно, что он держит на руках кота.
Александра поспешила нырнуть в подворотню.
От дома, где она снимала мастерскую, до магазина Мусахова можно было быстрым шагом дойти за двадцать минут. Но Александра не торопилась, и вечерняя прогулка растянулась больше чем на полчаса. Художница шла по сырым тротуарам, расцвеченным отражениями огней, держась ближе к стенам, чтобы ее не забрызгали машины. Бросала взгляды на освещенные витрины, на окна кафе, которые в этот час были полны. Откинув капюшон на спину, жадно дышала сырым плотным воздухом. Открывалась дверь кондитерской, оттуда выплывала горячая волна ароматов ванили, сдобы, корицы. Из подворотен тянуло подвальной гнилью. Скверы, уже оттаявшие, тревожно пахли сырой размякшей землей. Даже не глядя в календарь, Александра по запаху смогла бы определить, что это – Москва, март. Тревога, терзавшая ее, постепенно утихала, теперь она удивлялась, отчего приняла все последние события так близко к сердцу.
«Юлия Петровна вернется, – говорила себе художница, сворачивая в переулок, где обитал Мусахов. – И работать с Кадаверами меня никто не заставляет. Задатка даже не было, только бутылек с яблочным уксусом. А Кожемякин… Ничего нового. Но вот Стас соврал совершенно без причины, да. Это непонятно».
Подойдя к двухэтажному голубому особняку, изукрашенному лепниной так, что фасад напоминал свадебный торт, Александра потянула на себя тяжелую дверь. Звякнул латунный бубенец, извещавший хозяина о приходе посетителей, и она вдохнула знакомый запах – красок, лака, тонкой едкой пыли, висевшей в воздухе старинного дома.
Мусахов был один. Он чуть приподнялся навстречу гостье, тяжело опираясь на подлокотник кожаного потертого дивана:
– Видишь, деточка, еле шевелюсь. Сырость, ревматизм разбил. Весна. Садись ко мне, садись! – Он снова опустился на диван, сдвигаясь в угол и давая Александре место. Она села рядом и, как всегда в этом месте, испытала нечто вроде эйфории, растворившей все печали и сомнения. Дело было, конечно, не в магазине художественных принадлежностей, который располагался на первом этаже особняка, и не в художественном салоне, который занимал весь второй этаж. Причиной такого целебного эффекта был сам Мусахов, с которым она дружила столько лет. Общение с ним всегда успокаивало. Никто не умел решать сложные вопросы так быстро и с такой безмятежной ясностью, как он.
– Коньячку? – заговорщицки предложил хозяин, протягивая руку за пузатенькой бутылкой, стоявшей на прилавке.
– Нет, спасибо.
– Да я так предложил, знаю, что ты не пьешь. – Мусахов взял с пола хрустальный бокал с толстыми стенками и наполнил его на четверть. – Твое здоровье!
Пригубив коньяк, он прикрыл красноватые опухшие веки и добавил, кутаясь в толстый вязаный кардиган: