– Как не помнить, – отозвалась художница. – Потом все относительно наладилось, но безумие кончилось. Бешеные «Русские недели» на «Кристис» стали легендой. Сейчас в те цены просто не верится.
Мусахов отпер витрину и выдвинул обитую черным бархатом доску, на которой были закреплены эмалевые миниатюры. Надев очки, он то щурился, то морщился, рассматривая товар, изредка касаясь миниатюр узловатыми негнущимися пальцами.
– Гончарова, «Сбор яблок». – Торговец не поднимал глаз и, казалось, разговаривал с давно умершими людьми, изображенными на миниатюрах. – «Кристис», две тысячи седьмой год. Лондонская площадка. Пять миллионов фунтов стерлингов. Триумф… Я, конечно, не торговался за нее. Но я всегда следил за «Русскими неделями». Тогда здоровье позволяло, ездил на самые интересные торги. Какие страсти, какие цифры… Адреналин! Все олигархи со своими дамами в первых рядах. Их лица… Руки… Глаза… Я смотрел не на лоты. Я смотрел на них.
Александра подошла к прилавку, взглянула на миниатюры. Это был неизменно ходовой товар. Мусахов поднял глаза:
– Все Китай, деточка. Китайцев много, а идиотов еще больше. Тем и кормлюсь.
Он аккуратно задвинул доску и еще раз полюбовался медальонами.
– После рынки упали. Торги возрождались буквально из праха, как птица Феникс. По перышку в год. И к две тысячи восемнадцатому прежние цифры вроде бы вернулись. Только вот сами деньги подешевели. Один из вариантов «Испанок» той же Гончаровой ушел на «Кристис» за шесть с половиной миллионов фунтов. Рекорд для русского авангарда. «Кристис», эти ощипанные павлины, снова распустили хвосты. А я несколько месяцев назад приобрел другой вариант «Испанок». Из депозитария в Лаврушинском. Вчера ты отвезла полотно клиенту. Все тихо, мирно, без шумихи.
Мусахов беззвучно рассмеялся.
– Я работаю потихоньку, потому и цел до сих пор, – не без самодовольства прибавил он. – Да и ты показного блеска не любишь. Я ведь давно о тебе подумывал! Чем хуже анализы, тем больше здравых мыслей…
Торговец снова засмеялся, на этот раз – в голос. Оборвал смех, глядя на Александру:
– Деточка, нет, мне это не нравится. Ты на себя не похожа. Все еще думаешь об этих жуликах?
– И о них тоже, – ответила художница. – Но больше всего меня беспокоит то, что я не понимаю своей задачи у вас. Я что, просто глухонемой курьер?
– Да что ты! – искренне возмутился Мусахов. – Тебе придется поработать на всю катушку. Остальные дела отложи. Намечается…
Они синхронно повернули головы к двери – за стеклом виднелся силуэт мужчины, дверная ручка дергалась. Мусахов сощурился:
– Не обращай внимания, я никого не жду. Итак, намечаются весенние аукционы. Я начинаю расторговываться, как ты поняла. Но если я разом выкину на рынок все свое собрание, опрокину цены и сам себя разорю. Тут нужна осторожность. Ты будешь работать для меня на всех площадках, которые я укажу. Также мне нужна твоя клиентская база. Именно твоя!
Торговец не слишком учтиво ткнул в сторону собеседницы пальцем:
– Мое имя даже рядом не должно мелькать! Будешь продавать понемногу. Каждое предложение представлять как уникальное. Они такими и будут!
Мусахов похлопал по карману куртки, звякнули спрятанные там ключи:
– Уникальные, подлинные произведения русского искусства с безупречными атрибуциями! И с каждой сделки ты получишь процент!
– О таком можно только мечтать. – Александра снова взглянула на дверь. Силуэт мужчины за стеклом исчез. – Значит, я продаю для вас?
Торговец вышел из-за прилавка, неторопливо проследовал к двери и отпер ее. Постоял на пороге, вдыхая весенний воздух. Обернулся:
– Погода-то какая! Мне, старому грибу, простительно дома сидеть, а молодые должны радоваться жизни. Можешь идти по своим делам, деточка. Помнишь, что я обещал? Ты по-прежнему будешь работать на себя, если захочешь. Но отныне я должен знать обо всех твоих делах. Это часть нашего договора.
Александра натянула куртку, подняла с пола сумку, подошла к двери. Поймала себя на том, что вглядывается в лица прохожих.
– Собственно, я сейчас ничем не занимаюсь, – призналась она. – Но вчера поступило одно предложение…
– От кого? – молниеносно отреагировал торговец.
Художница колебалась недолго. У нее было слишком много сомнений по поводу предложенной ей операции. Совет такого опытного бойца на арт-фронте, как Мусахов, был неоценим. Слегка запинаясь, Александра призналась:
– Я встретилась с Игорем Горбылевым. Готовится онлайн-аукцион…
–Знаю, знаю, ни слова больше!– Торговец взмахнул опухшей рукой, продолжая любоваться весенним солнцем.– Знаю больше, чем ты! Они тебя нанимают, чтобы ты сожгла кое-какие лоты, дело знакомое.
Сожженными лотами на жаргоне аукционистов назывались работы, выставленные на торги, но не проданные даже за минимальную цену. Это приводило к резкому снижению стоимости и репутации картины, и такой прием использовался обычно, когда на рынке наблюдался переизбыток предложений одного типа с целью сохранить падающие цены на высоком уровне. За счет подобной игры обогащались единицы, а оставались ни с чем тысячи продавцов. Сожженные работы считались нежелательными в дальнейшем, и даже подлинники с надежной атрибуцией могли быть впоследствии отвергнуты аукционами.
–Н-нет,– растерянно ответила художница.– Эти лоты и так не поднялись выше эстимейта на аукционах «Империи». Я должна их купить!
–Не купить, а сжечь,– отрезал Мусахов.– Эвелина только сжигает. Игорь у нее на побегушках. Ну, а твоя роль вообще простая. Ты – собака на сене. Не покупаешь сама и не даешь купить другим.
– То есть правильно я сделала, что решила отказаться! – выдохнула Александра.
Мусахов изумленно на нее взглянул:
– Конечно, нет! Ты должна участвовать! Но я должен буду знать все, понимаешь? Все! Это большая удача, деточка, что ты в игре! Вот это я и называю сотрудничеством! Получишь процент, само собой!
Он легонько похлопал ее по плечу, добродушно присовокупив:
– Звони этим аукционным крысам и соглашайся немедленно! Кто-то решил уронить цены, а значит, мне нужен билет в первый ряд!
Выйдя из магазина, Александра некоторое время шла, погрузившись в свои мысли, не замечая дороги. Людных мест она машинально избегала, сворачивая то в один переулок, то в другой, часто кружа в пределах одного квартала. Заблудиться внутри Бульварного кольца художница не опасалась. Это было для нее привычным развлечением: идти не глядя, разлучив мысли и тело, и внезапно обнаруживать себя в каком-нибудь глухом дворике, окруженном приземистыми флигелями восемнадцатого века, с дощатой голубятней в углу, наполненной хлопаньем крыльев и утробным воркованием. В самом центре Москвы еще сохранились такие закоулки, не тронутые бурями девяностых и нулевых годов, не искалеченные ни разрушением, ни благоустройством. Попасть туда можно было, как правило, через подворотню.
В одну из таких подворотен, незаметно для себя самой, свернула художница, инстинктивно выбирая все более безлюдные места. В крошечном асимметричном дворе, где она оказалась, не было никого. Подслеповатые окна с мутными стеклами смотрели на нее недоверчиво, словно вопрошая, зачем она пожаловала. Лишь неуклюжее железное крыльцо в углу двора выглядело обитаемым: на нем стоял стул, на полу виднелась стеклянная банка с окурками. Железная дверь, выходившая на крыльцо, была снабжена козырьком и табличкой, указывающей, что там установлена охранная сигнализация. Все это показалось Александре смутно знакомым.
Дверь открылась, на крыльцо вышел высокий полный мужчина в серой брезентовой куртке. Подслеповато сощурился на солнце, коснувшееся края крыши, потянулся к нагрудному карману… И уставился на Александру.
– Вы?! – воскликнул он, опираясь на перила. – Я не ждал! То есть ждал, но…
Пригладив жидкую белесую челку, мужчина бегом спустился по ступеням.
– Но не сейчас, – неловко произнес он, подходя к Александре и протягивая руку. – Вы не обещали…
– Василий Геннадьевич. – Она ответила на его рукопожатие. – Сама не ожидала, что сегодня зайду к вам. Ноги сами привели, я просто прогуливалась.
– Это хорошее дело – прогуливаться! – Оценщик застенчиво улыбался, оглядываясь на железную дверь. – Мне вот гулять некогда. Вся моя жизнь – работа.
– Да и я могу сказать о себе то же самое. – Александра сохраняла любезную улыбку, пытаясь осознать, каким образом забрела в этот двор. В этот захудалый антикварный салон она попадала через дверь на бульваре, а на задний двор выходила пару раз, когда оценщик хотел обсудить что-то, выкурив сигарету.
– Александра Петровна, – церемонно проговорил оценщик, – я хотел сказать…
– Давайте, наконец, попросту называть друг друга Александра и Василий, – улыбнулась она. – Не первый год знакомы. Вы говорили, что у вас есть на продажу два интересных этюда.
– Да, – заторопился Василий. – И так удачно, что вы пришли именно сейчас! Вечером мы отправляем эти картины в аукционный фонд. Вы знаете? Готовится большой аукцион.
– Я слышала про предстоящий большой аукцион, но не знаю, тот ли это.
– Аукционов много, а говорят только об одном, – загадочно улыбнулся оценщик.
– Ну, значит, это он и есть. – Александра ступила на первую ржавую ступеньку. – Покажите же мне эти таинственные картины!
Клиентами салона были в основном туристы, случайные прохожие, ценители искусства, почерпнувшие познания из авантюрной литературы. Знатоки сюда не заглядывали, и шедевров здесь не предлагали. Тем не менее прибыль таких магазинов, очень многочисленных, была стабильной. В голодные времена Александра получила там немало заказов на реставрацию. С Василием она познакомилась именно в ту пору.
Оценщик отвел ее в подсобное помещение, где сильно пахло мышиным пометом, и развернул два свертка. Дурные предчувствия художницы вновь не оправдались: это были другие этюды, вполне заурядные по исполнению. На обоих были изображены старые искривленные оливы, а вовсе не та сверкающая сирень, которая исчезла из комнаты Юлии Петровны.