– Идешь куда-нибудь? – поинтересовалась она.
– Можно и так сказать.
– Боюсь спросить. – Марина помедлила. – У тебя что, роман намечается?!
– В общем, да, – не без торжества призналась Александра.
– Ого-го-го! – раздалось в трубке. – Наконец-то! Кто этот сумасшедший? Я его знаю?
– Ты его не знаешь, но он действительно сумасшедший. – Теперь Александра смеялась в голос. – А как ты догадалась?
– Да нормальный мужик никогда с тобой не свяжется, – последовал немедленный ответ. – Ты на себя посмотри – одета как чучело, растрепанная вечно, не красишься. Квартиры нет, денег нет, готовить не умеешь. Не женщина, а планета Шелезяка. Колись, кто он? Опять какой-нибудь нищий алкаш, как твой покойный супруг?
Художница не выдержала и расхохоталась:
– Ты будешь потрясена, когда познакомишься с ним! Это нечто из мира сказок!
– Наркоман, что ли? – забеспокоилась Марина.
– Бизнесмен, купается в проруби, поклоняется солнцу и никакого отношения к искусству не имеет. Вообще человек не нашего круга.
– Н-да? – озадачилась подруга. – Ну, тем более надо увидеться. Может, ты суешься, куда не следует, и я дам пару советов, пока ты не…
– Поздно, – кратко остановила ее Александра.
Последовала пауза.
– Ну ты даешь, – изменившимся голосом проговорила Марина. – Я думала, ты шутишь.
– Он подарил мне картину Натальи Гончаровой, – не удержалась и похвасталась художница. – Из запасников Третьяковки.
– Черт возьми, – выдохнула подруга. – Что-то меня в жар бросило. Нет, нам надо увидеться, как хочешь! Пойдем мы к этим Кадаверам или нет, я хочу на тебя посмотреть. Вдруг ты рехнулась?
– Я рехнулась, – согласилась Александра. – Давай увидимся, созвонимся попозже.
Попрощавшись с подругой, она прочитала сообщения. Мусахов не написал ничего. От Игоря Горбылева пришел вопрос: «Так фиксированная сумма или процент? Мы вчера не решили». Александра ответила кратко: «Сумма». В ответ немедленно пришел цветочек. Художница не хотела думать о том, прогадала она или нет. Стоимость картин, которые ей предстояло купить, была неизвестна, и она совершенно не верила в щедрость Эвелины.
Кожемякин прислал сообщение, напоминая о себе. Александра ответила, что на днях вышлет ему каталог аукциона.
Владелец опостылевшего натюрморта спрашивал, когда картина будет готова? Художница ответила, что осталось подождать, когда высохнет лак.
Клавдия Кадавер написала, что Леон с утра в страшном волнении и хочет немедленно увидеть Александру, чтобы сообщить ей нечто очень важное.
Художница не ответила ничего. Она сварила кофе и взялась за работу. Натюрморт был покрыт лаком через час. По комнате распространился привычный едкий запах, но Александра и не думала открывать форточки. Пока картина сохла, на нее могла попасть пыль с улицы.
Покончив с натюрмортом, она снова проверила телефон. Не обнаружив новых сообщений, решила ехать к Мусахову. Одеваясь и собирая сумку, художница спросила себя впервые за долгое время, действительно ли она выглядит так ужасно, как расписала Марина? Небольшое зеркало имелось только в ванной комнате, и Александра смотрела туда мельком, ничего не видя. Теперь она подошла к зеркалу и внимательно рассмотрела свое отражение.
На нее оценивающе смотрела бледная худощавая женщина с растрепанными каштановыми волосами и зелеными глазами. Растянутый черный свитер, поверх – мешковатая куртка кофейного цвета. В зеркале не поместились брюки-карго с карманами на бедрах и грубые ботинки, но в целом, по мнению Александры, все составляло вполне гармоничный ансамбль. Только вот ничего элегантного и женственного в нем не было.
– И не надо, как выяснилось, – сказала она своему отражению и набросила на плечо ремень сумки.
Мусахов очень обрадовался ее появлению.
– Веришь ли, деточка, стоило сегодня открыться, как народ повалил! Обычно с утра никого нет, а тут уже два пейзажа купили и по мелочи кое-что. Я хочу тебя во все дела посвятить, давай займемся, пока тихо. Присядь!
Она послушно уселась на диван, а Мусахов достал из-под прилавка толстую затрепанную тетрадь.
– Вот, – сказал он, торжественно стуча пальцем по обложке. – Альфа и омега моей торговли. Тут поступления, цены, продажи. Сейчас все покажу. Иногда тебе и продавать придется, а как же!
Система учета Дяди Вани оказалась предельно простой. Каждой принятой на комиссию вещи отводилась отдельная страница. Туда заносились все данные: сведения о предмете, владелец, дата приемки, цена, наценка и, наконец, дата продажи. Страницы были пронумерованы. Все товары в магазине также были снабжены номерками. Номер соответствовал странице в тетради, таким образом, можно было моментально узнать все сведения о вещи, которая приглянулась покупателю.
– Система дедовская, но надежная. – Закончив несложные объяснения, Мусахов спрятал тетрадь под кассу. – Без этой тетрадки я как без рук, не разберусь, что почем. В подвале своя история, я ее в голове держу, не записываю. А в магазине – тетрадка!
Он привычно плеснул себе в стакан коньяку и медленно, с наслаждением, выпил. Едва минуло одиннадцать утра. Поймав выразительный взгляд Александры, старый торговец картинами засмеялся:
– Что делать, что делать! У каждого свои пороки, деточка. Впрочем, у тебя их нет.
– Найдутся, – улыбнулась художница. – Хотите чаю?
– Сделай, голубушка, – кивнул Мусахов. – Честное слово, с тобой в магазине как-то уютнее стало. А то когда покупателей нет, я с вещами начинаю разговаривать. Так с ума сойдешь. Напьемся чаю, и я тебя тут оставлю, сам в подвал полезу. Все жужжат про этот русский аукцион, хочу посмотреть, что у меня есть на продажу. Сама видела, переизбыток.
Она молча кивнула.
– У всех одна и та же история, – продолжал Мусахов. – Коллекции раздуты, рынок перегрет, никто ничего продать не может. Многие надеются на этот аукцион. Ничего нового не слыхала?
– Вчера виделась с Игорем, – призналась художница. – Я все-таки должна буду покупать. А вы говорили, у меня роль собаки на сене…
Торговец картинами задумался.
– Одно из двух, – заявил он после краткого размышления. – Или Эвелина думает надуть продавцов, купив через тебя картины с минимальной надбавкой… Или тут какой-то финт, которого я еще не понимаю. У этой бабы все карты крапленые.
Последние слова Мусахов произнес с нескрываемым уважением. Он собирался сказать еще что-то, но в этот миг звякнул латунный бубенец над дверью. В магазине появилась знакомая фигура. Несмотря на то что день стоял очень теплый, Альберт Ильич не расстался со своей шапкой.
– Здравствуйте, – раздался его густой сильный голос, совершенно не сочетавшийся с хрупким иссохшим телом.
– И тебе не хворать, – отозвался хозяин магазина. – Тащись сюда, попей с нами чаю. Саша, распорядись, голубушка!
Александра заваривала свежий чай в подсобке, и беседа старых приятелей была ей здесь не слышна. Да она и не прислушивалась. Ее взгляд то и дело обращался к железной двери в конце коридора. За ней была лестница, спускавшаяся в подвал. Тот самый, о котором говорил медиум, следивший за ней. «Откуда он мог узнать про подвал? – спрашивала себя художница, содрогаясь при одной мысли об этом человеке. – Может, сказал наугад, ведь в каждом доме есть подвал, и хотя бы один из них значит для меня больше остальных… На это он и рассчитывал, жулик, когда добавил: „Вы сами знаете, какой подвал!“ Я-то знаю, но начинаю думать, что это он увидел в своих видениях. Он не видел ничего! Он даже не похож на медиума. Он похож на…» И вновь Александра не смогла восстановить в памяти лицо этого человека.
Она поставила чайник и чашки на поднос и отнесла в магазин.
Старики чаевничали, сидя рядышком на диване, она пила чай, присев на табурет за кассой. Атмосфера установилась самая домашняя, Альберт Ильич оказался талантливым рассказчиком. А порассказать ему было что.
– Иван Айвазовский, – Альберт Ильич осторожно прихлебывал чай, – числил за собой примерно шесть тысяч произведений, как известно. А по всему миру в частных коллекциях и музеях насчитывается более шестидесяти тысяч его картин. И что характерно, обладатели не слишком рвутся произвести повторную экспертизу. Кому же понравится считать себя дураком, да еще ограбленным дураком? Каждому нравится думать, что у него настоящий Айвазовский, а у других – подделки.
– На то и расчет, – кивал седой головой Мусахов. Он снова взялся за коньяк, ничуть не стесняясь того, что в магазине могут появиться покупатели. – Вещай, вещай, пускай молодежь послушает.
«Молодежь» в лице Александры слушала с упоением.
–Как подделать Айвазовского, чтобы комар носа не подточил?– спрашивал Альберт Ильич и тут же отвечал: – Берут работу дешевого европейского современника, писавшего марины. Убирают оттуда все детали, выдающие европейское происхождение. Флаги иностранных государств на кораблях, например. Рисуют подпись. И все.
– Помнишь скандал, – оживленно подхватывал Мусахов, – когда в Москве в две тысячи первом, кажется, продавали на аукционе Айвазовского, а выяснилось, что это Андреас Ахенбах, и наши купили эту картину в Кёльне на аукционе специально, чтобы подделать?
– Это было в две тысячи третьем, – поправил его приятель. – Аукцион двадцатого апреля две тысячи третьего. Воскресенье.
– Да иди ты! – в сердцах воскликнул Мусахов. – Маразматик!
– Алкаш, – с достоинством парировал Альберт Ильич.
Обменявшись любезностями, старинные приятели продолжали вспоминать. Покончив с Айвазовским, взялись за Шишкина.
– Раннего Шишкина, – вещал Альберт Ильич, – трудно отличить от дюссельдорфской школы. Ну, вот и орудуют. Тут все еще проще, никаких флагов и кораблей. Пейзаж с ручьем – он и в Германии пейзаж с ручьем.
–Помнишь, в две тысячи четвертом году на «Сотбис» был выставлен пейзаж с вашей, между прочим, экспертизой? Третьяковская галерея, чин чином!– напомнил Мусахов, поднося к губам стакан.–