Александра посмотрела в сторону Эвелины, которая в трансляцию не попадала, оставаясь в «слепой зоне». Секретарь аукциона, видевшая на экране то же, что и все, оставалась непробиваемо спокойной. Художница отпила еще глоток воды и приказала себе тоже успокоиться. После вступления начались торги.
Взглянув на экран своего ноутбука, Александра обнаружила, что открылся один из ее слепых лотов. Одновременно с этим Игорь объявил с кафедры:
– Семашкевич Роман Матвеевич, участник «Группы 13», «Пейзаж с поваленной сосной». Из частного собрания. Начальная цена…
Дождавшись объявления цены, Александра набавила десять процентов.
– Номер восемь, благодарю. – Игорь махнул молоточком в сторону ее столика. – Кто больше?
Оглядывая таких же посредников, как она, сидевших перед экранами ноутбуков, художница отметила некоторое волнение. Слепых лотов в непомерно раздутом каталоге было мало, и они были поставлены врассыпную так, что совершенно терялись среди других предложений. Александра заметила, что кое-кто начал переговоры по телефону. Но чем бы ни увенчались эти переговоры, увенчаться покупкой они не могли – на этом аукционе нельзя было набавлять цену поднятием номерной карточки, только онлайн. А онлайн-доступом к слепым лотам обладала только Александра.
– Три! Продано! – Игорь ударил молоточком и указал в сторону столика номер восемь.
Далее последовало несколько чужих лотов. Картины на сцену не выносились – это убыстряло и удешевляло процесс. Все изображения были доступны онлайн. Александра почти не смотрела и не слушала, следя лишь за экраном своего ноутбука. Вскоре открылся один из ее слепых лотов.
– Маврина Татьяна Алексеевна, – объявил Игорь. – Участница «Группы 13». Павловская слобода. Из частного собрания. Начальная цена…
Набавив десять процентов, Александра приобрела картину. Предложения шли одно за другим молниеносно, так что ни у кого не было времени осмыслить происходящее. Когда открылся очередной слепой лот, художнице стало ясно, что кто-то распродает свое собрание «Группы 13» по самой низкой цене из возможных.
– Юстицкий Валентин Михайлович, – объявил Игорь. – Участник «Группы 13». «Обед». Из частного собрания. Начальная цена…
На втором часу аукциона Игорь объявил первый лот Мусахова.
– Константин Алексеевич Коровин! – восторженно грассируя, выговорил Игорь. – Глава русского импрессионизма! Этюд из частной коллекции. Редкое предложение! Начальная цена…
После объявления эстимейта Александра сделала первый шаг в десять процентов и, держа руку на мышке, стала ждать.
– Номер восемь, благодарю вас, раз! – тем временем верещал Игорь. – Господа, кто больше? Номер восемь, два!
Александра изумленно смотрела на экран. Новых предложений не поступало.
– Номер восемь, три! – выкрикнул Игорь и ударил молоточком. – Поздравляю, за вами редкостная удача!
…Все дальнейшее превратилось в дурной сон. Лоты Мусахова объявлялись один за другим, Александра делала первый шаг, и картина оставалась за ней. Так были проданы все семь картин, куда ниже рыночной стоимости. Художница пыталась поймать взгляд Горбылева, но аукционист смотрел поверх ее головы и улыбался веб-камерам. Вид у него был скверный, худое подвижное лицо приобрело восковую бледность.
Как в кошмаре, мелькнули на экране два этюда с оливами, которые Александра видела в антикварном магазине у Василия. Они атрибутировались как произведения художника школы Александра Иванова, за них неожиданно разгорелась битва, и этюды были проданы дороже, чем Коровин из собрания Мусахова. Александра на все смотрела равнодушно. Она чувствовала себя так, словно уже умерла и теперь наблюдает за происходящим с потолка. Художница смотрела на то, как извивается за кафедрой Игорь, выкликая гвоздь аукциона – два этюда Серова, разглядывала каменное лицо Эвелины, уткнувшейся в свой ноутбук, и жалела о том, что нельзя встать и уйти.
Серов, как и следовало ожидать, был продан по заоблачной цене, но Александра едва обратила на это внимание. «Как могло получиться, что в семи случаях никто ни разу не прибавил цену? – Она невидящим взглядом проводила исчезнувшие с экрана этюды Серова. – Что я скажу Дяде Ване?»
Действие в зале подходило к концу, онлайн-аукцион должен был продолжаться еще месяц. Самое главное было уже продано. Александра встряхнулась, бросила прощальный взгляд на экран, где теперь висели все приобретенные ею лоты… И застыла.
Под каждым из купленных ею двадцати пяти лотов, включая семь картин из собрания Мусахова, появилась красная надпись: «Отказ от выкупа». Александра подняла глаза. За кафедрой, вцепившись в нее обеими руками, судорожно улыбался Игорь. Эвелина, ни на что не обращая внимания, бегло печатала, изредка притрагиваясь к хенд-фри за ухом. Веб-трансляция из зала была закончена. Посредники вставали из-за столов, собирали вещи, готовясь уходить, вели переговоры по телефону. Александра ловила на себе косые взгляды, когда шла к сцене. Художница обратилась к Игорю, собиравшемуся покинуть свой пост за кафедрой:
– И что означает этот кровавый цирк?
– Подойди к Эвелине, она все расскажет. – Он упорно смотрел поверх ее головы. – Заодно договоритесь о расчете. А я пойду прилягу, мне нехорошо.
С мертвыми глазами, продолжая хранить на восковом лице приклеенную улыбку, Игорь боком, будто краб, скользнул за кулисы. Александра поднялась на сцену и подошла к столу Эвелины вплотную. Только тогда секретарь аукциона соизволила поднять взгляд.
– Мы не оговорили порядок оплаты, – невозмутимо произнесла она. – Вы предпочитаете наличные или деньги на счет?
Художница наклонилась:
– Что все это значит? Почему на всех лотах стоит отказ от выкупа?
– Вас не должна волновать неустойка. – Дорогие очки Эвелины слепо блеснули линзами. – Все за счет аукциона.
– Я спрашиваю не про ваши лоты! – Александра выпрямилась и чуть повысила голос. – А про свои! Почему вы решали за меня в случаях с семью картинами из собрания Мусахова?! И почему никто ни разу не набавил цену?! Ведь картины висели в открытом доступе перед торгами, у покупателей было время подумать.
Эвелина покачала головой:
– Никого нельзя заставить приобретать картину против воли. Рынок падает. Вы не в курсе всего происходящего. А я наблюдаю эту катастрофу каждый день. Вернулась ситуация, когда продается дешевка, а хороший товар никому не нужен. Это изменится, но не сегодня.
– Рынок падает, а вы на этом зарабатываете! – У Александры от гнева дрожали губы. – Почему вы оформили отказ от выкупа семи картин Мусахова?
Эвелина сняла очки, и ее серые близорукие глаза устало заморгали. Она потерла переносицу:
– Ну, во-первых, картины никто не купил, ведь первый и последний шаг во всех случаях сделали вы. А во-вторых, вряд ли Иван Константинович обрадуется, если его картины уйдут ниже номинала.
– А в-третьих, – подхватила Александра, – Иван Константинович будет просто в восторге, увидев на вашем сайте, что за его картины никто не торговался, а единственный претендент отказался от выкупа всех семи! И это увидит не только он, а вся Москва!
– Почему же только Москва? – меланхолично проговорила Эвелина, вновь надевая очки и опуская взгляд к экрану. – У нас обширная аудитория. Трансляция была доступна по всему миру.
– Закройте, по крайней мере, эти семь лотов для обозрения! – потребовала она.
– Именно этим я сейчас и занимаюсь, – сообщила секретарь аукциона, не поднимая глаз. – Это все, что я могу сделать для Ивана Константиновича, которого глубоко уважаю, поверьте! Но что случилось, то случилось. Так вы предпочитаете наличные или переводом на счет?
Александра достала из сумки кошелек и молча положила на стол банковскую карту. Эвелина застучала по клавиатуре с молниеносной быстротой. Через минуту художница получила оповещение от банка о поступившем переводе.
– Надеюсь, вы не принимаете все это близко к сердцу. – Эвелина продолжала стучать по клавиатуре и щелкать мышкой. – Да ничего особенного и не случилось. Нельзя расстраиваться по пустякам. Игорь все расстраивается и психует, как бы снова не кончилось больницей. А у меня после торгов очень много работы, вы понимаете. Всего доброго, увидимся.
Все это было произнесено неторопливо, в едином темпе и совершенно бесстрастно, без интонаций. Речь казалась записанной на автоответчик. Александра молча развернулась и прошла за кулисы, в комнату для персонала, где укрылся Игорь.
Она обнаружила его лежащим навзничь на диване. Глаза Игоря были закрыты, рука приложена ко лбу. Александра подошла ближе:
– Тебе плохо?
–Да все эта мигрень.– Горбылев убрал руку и приоткрыл погасшие глаза.– Надо бы снова полечиться оргоном. И в отпуск хорошо бы… Трое детей, все время нужны деньги… Деньги…
– Тебе к врачу надо, а не к этим жуликам. – После торгов Александра была вне себя, но сердиться на этого полуживого человека она не могла. – Лечиться ящиком, уксусом… Ладно, если тебе помогает, не будем об этом! Скажи лучше, как ты объяснишь, что на картины Дяди Вани не нашлось ни одного желающего?
Игорь широко раскрыл глаза. Но смотрел он не на Александру, а в потолок.
– Может, и нашлись, – неожиданно громко произнес он. – Но все ставки на них, кроме твоих, были заблокированы. Прости, Саша. У меня голова просто раскалывается.
– Зачем?! – Художница едва расслышала собственный голос. – Эвелина сказала, что на эти картины был предварительный заказ.
– Так куда он делся, этот заказ?!
– Покупатель вправе снять заказ в любой момент до окончания торгов, уплатив неустойку двадцать процентов. Это и произошло.
– Кто этот покупатель?!
Игорь слегка повернул голову в ее сторону:
– У меня такой информации нет. А Эвелину расспрашивать бесполезно. Саша, уйди, пожалуйста! Мне очень плохо, и нервы сдают. Боюсь, что разрыдаюсь. Уже позвонил жене, чтобы она меня забрала, сам за руль не сяду. Уйди, ради бога.
Александра развернулась и вышла на сцену. Спустилась в опустевший зал, где оставался только охранник, подошла к столу номер восемь, сняла со спинки кресла ветровку, взяла сумку. Достала телефон и, отключив беззвучный режим, проверила неотвеченные вызовы. Во время аукциона ей несколько раз пытался дозвониться Кожемякин и один раз – Мусахов. Художница с содроганием сердца перезвонила ему.