я когорта", "старая гвардия" и ведет пролетариат прямехонько к коммунизму, — от этого факты не меняются. Было бы странно, если бы она этого не говорила… Итак, вы почувствовали, что не все ладно, что на пролетарской Шипке не все спокойно… Вы уходите от той линии, которая заставляла вас бороться с моей критикой омерзительными средствами. Это хорошо. Лучше поздно, чем никогда» (там же, стр. 42–43).
Июльский объединенный пленум ЦК и ЦКК закончился осуждением объединенной оппозиции. В резолюции пленума говорилось, что «растущая фракционность "новой оппозиции" привела ее к игре с идеей двух партий», что сторонники оппозиции рассылают по городам СССР секретные документы Политбюро, создают на местах сеть оппозиционных групп, командируют для их инструктажа своих секретных агентов, организуют правильно налаженную технику конспирации со своими шифрами, явками и т. д. Более того, оппозиционеры начинают связываться и с заграничными компартиями.
Хотя на пленуме не было приведено ни одного факта физического или идейного руководства Зиновьева оппозиционными силами после XIV съезда, его тем не менее сделали за них морально ответственным, так как «со стороны Зиновьева не было ни малейшей попытки осудить этих своих единомышленников и отмежеваться от них» («КПСС в рез.», ч. И, стр. 162–164).
Пленум постановил, ссылаясь на резолюцию Ленина на X съезде, исключить Зиновьева из состава Политбюро, «предупредив одновременно всех оппозиционеров, независимо от их положения в партии, что продолжение ими работы по созданию фракции, противопоставленной партии, вынудит ЦК и ЦКК ради защиты единства партии сделать и по отношению к ним соответствующие организационные выводы» (там же, стр. 164).
Имена Троцкого и Каменева резолюция обошла полным молчанием. Каждому овощу свое время. Вместо Зиновьева членом Политбюро был избран Рудзутак, а кандидатский состав Политбюро расширен до восьми человек: Петровский, Угланов, Орджоникидзе, Андреев, Киров, Микоян, Каганович, Каменев.
Дальнейшее развитие событий Троцкий рисует так:
«Борьба в течение 1926 г. разворачивалась все острее. К осени оппозиция сделала открытую вылазку на собраниях партийных ячеек. Аппарат дал бешеный отпор. Идейная борьба заменилась административной механикой: телефонными вызовами партийной бюрократии на собрания рабочих ячеек, бешеным скоплением автомобилей, ревом гудков, хорошо организованным свистом и ревом при появлении оппозиционеров на трибуне. Правящая фракция давила механической концентрацией своих сил, угрозой репрессий. Прежде чем партийная масса успела что-нибудь услышать, понять и сказать, она испугалась раскола и катастрофы. Оппозиции пришлось отступить. Мы сделали 16 октября заявление в том смысле, что, считая свои взгляды правильными и сохраняя за собою право бороться за них в рамках партии, отказываемся от таких действий, которые порождают опасность раскола» (Троцкий, «Моя жизнь», ч. II, стр. 274).
Однако из «Заявления 16 октября» Сталин вычитал нечто большее, чем это угодно признавать Троцкому. В самом деле, вот что писали в нем Троцкий, Зиновьев, Каменев, Пятаков, Сокольников и Евдокимов:
«Мы категорически отвергаем теорию и практику "свободы фракций и группировок", признавая, что такая теория и практика противоречит основам ленинизма и решениям партии. Решения партии о недопустимости фракционности мы считаем своей обязанностью проводить на деле. Вместе с тем, мы считаем своим долгом открыто признать перед партией, что в борьбе за свои взгляды мы и наши единомышленники в ряде случаев после XIV съезда допустили шаги, являющиеся нарушением партдисциплины и выходящие за установленные партией рамки идейной борьбы на путь фракционности. Считая эти шаги безусловно ошибочными, мы заявляем, что решительно отказываемся от фракционных методов защиты наших взглядов, ввиду опасности этих методов для единства партии, и призываем к тому же всех товарищей, разделяющих наши взгляды. Мы призываем к немедленному роспуску всех фракционных группировок… Постановления XIV съезда, ЦК и ЦКК мы считаем для себя безусловно обязательными, будем им безоговорочно подчиняться и проводить их в жизнь… Свои взгляды каждый из нас обязуется отстаивать лишь в формах, установленных уставом и решениями съездов и ЦК…» («Партия и оппозиция по документам», стр. 31–32).
Очутившись между наковальней оппозиционного актива, требовавшего от лидеров перехода от слов к делу, и сталинским тяжеловесным молотом, нависшим над их головами, лидеры объединенной оппозиции предпочли капитуляцию. Троцкий называет эту капитуляцию заключением «перемирия». На деле никакого «перемирия» не было, ибо сталинский аппарат использовал заявление от 16 октября как документальное доказательство признания оппозицией своей антипартийной деятельности. Сталинский аппарат сделал второй, важнейший шаг на пути к ликвидации оппозиции. Если до сих пор от оппозиции требовали лишь прекращения фракционной борьбы, то теперь начали требовать отказа от своих взглядов.
Ровно через неделю после заявления от 16 октября был созван новый объединенный пленум ЦК и ЦКК. Пленум обсудил три доклада, посвященные оппозиции: доклады Молотова от Политбюро и Ярославского от президиума ЦКК о внутрипартийном положении и тезисы Сталина к XV партконференции «Об оппозиционном блоке».
Сталин в своих тезисах и поставил вопрос не только об организационной, но и об идейной капитуляции оппозиции. Сталин предложил, а пленум утвердил следующее решение: «Добиваться того, чтобы оппозиционный блок признал ошибочность своих взглядов» (Сталин, Соч., т. 8, стр. 233).
Зиновьев, Троцкий, Каменев и их сторонники в ЦК отказались признать ошибочность своей платформы. Это не обескуражило Сталина. Сталин оценил непризнание ими ошибочности своих взглядов как неподчинение решению пленума ЦК и ЦКК, а, стало быть, грубое нарушение партийной дисциплины, о которой они сами писали в «Заявлении 16 октября». Киров от имени членов ЦК — ленинградцев (на самом деле — от имени Политбюро) внес на утверждение пленума проект нового постановления об оппозиции. Пленум утвердил этот проект, как свое постановление. В нем было сказано:
«1) Ввиду нарушения партдисциплины со стороны членов ЦК Троцкого, Зиновьева, Каменева, Пятакова, Евдокимова, Сокольникова, Смилги и кандидата в члены ЦК т. Николаевой, — пленум ЦК и ЦКК делает всем этим товарищам предупреждение…
2) Ввиду того, что Зиновьев не выражает линии ВКП (б) в Коммунистическом Интернационале… ЦК и ЦКК не находят возможной дальнейшую работу Зиновьева в Коммунистическом Интернационале» («КПСС в рез.», ч. II, стр. 290–291).
Сталин этим не ограничился. Несмотря на капитуляцию от 16 октября, вернее сказать, пользуясь фактом этой капитуляции, в которой оппозиция признала себя виновной во фракционной борьбе, пленум вынес постановление: исключить Троцкого из членов Политбюро, а Каменева — из кандидатов в члены Политбюро. Последовало и вознаграждение наиболее усердных союзников Сталина: Куйбышев был введен в состав членов Политбюро и одновременно назначен председателем ВСНХ СССР, а председателем ЦКК на место Куйбышева был назначен Серго Орджоникидзе. В кандидаты в члены Политбюро были включены Ст. Косиор и Чубарь, а Бухарин вместо Зиновьева был поставлен во главе Исполкома Коминтерна в качестве «политического секретаря» (титул «председателя Исполкома Коминтерна», которым пользовался Зиновьев, ревнивый Сталин ликвидировал).
На XV партконференции (ноябрь 1926) Сталин выступил с докладом «О социал-демократическом уклоне в нашей партии», а лидеры объединенного блока с повторением своих обвинений против ЦК.
В докладе Сталина отмечалось уже начавшееся разложение блока. Сталин говорил о противоречиях между троцкистами и зиновьевцами, а также об отходе от оппозиционного блока бывших лидеров «Рабочей оппозиции» Медведева и Шляпникова. В частности, на конференции было сообщено, что Медведев и Шляпников отказались от «Бакинского письма» Медведева. В этом письме (написано в конце дискуссии 1923–1924 г.) Медведев охарактеризовал всю внутреннюю политику ЦК как антипролетарскую, а его международную политику — как авантюристическую. «Бакинское письмо» осуждало раскольническую политику Коминтерна и западных компартий, которых «Бакинское письмо» оценивало как «оравы мелкобуржуазной челяди, поддерживаемые русским золотом» (Ем. Ярославский, «Краткая история ВКП(б)», 1930, стр. 455–456).
Прогноз Сталина о разложении блока между троцкистами и зиновьевцами, его ожидания, что такое разложение скажется на самой конференции (ибо аппарат вел интенсивную работу в этом направлении) не совсем оправдались. Только Крупская отошла от оппозиции, что Сталин и сообщил торжественно в своем заключительном слове. Но отошла она не потому, что считала политику Сталина ленинской политикой, а потому, что «оппозиция зашла слишком далеко в своей критике». Она боялась, что из критики оппозиции против ЦК и советского правительства народ может сделать антикоммунистические выводы и выступить против коммунистической диктатуры вообще. Но в каких муках, как неохотно, под каким тяжким аппаратным давлением она отходила от Зиновьева и Каменева, показывает хотя бы тот факт, что заявление об этом отходе появилось в печати только через полгода после XV конференции («Правда», 20 мая 1927 г.).
Троцкий, Зиновьев, Каменев по-прежнему настаивали на своей правоте, по-прежнему доказывали невозможность строить «социализм в одной стране», но в то же время заверяли ЦК (Сталина), что они лояльно будут выполнять решения партии и ее ЦК, тем более, что союзник Сталина — председатель правительства Рыков напомнил оппозиции на XV партконференции, что партия никому не позволит без конца испытывать ее терпение («Правда», 5 ноября 1926 г.). Правая рука Сталина по теоретическому обоснованию партаппаратной борьбы против оппозиции, Бухарин, на той же конференции напомнил лидерам оппозиции, что они все еще не отказались от своего обвинения ЦК в «бюрократической деградации» и что если они будут продолжать кричать о «термидоре», то партия с ними разделается окончательно («Правда», 10 ноября 1926 г.).