Он повернул рот Фиби к своему и прикусил ее нижнюю губу.
Она вскрикнула, ее тело дернулось.
Он засмеялся.
— Разве не так, Фиби? Показал тебе, кому ты, мать твою, принадлежишь, тогда, в лачуге стоматолога?
Его лицо приобрело строгое выражение.
— Кому ты принадлежишь? — потребовал он.
Каждый мой мускул напрягся, когда она тихо, как по заученному, произнесла:
— Мейстеру.
— Хорошая девочка, — он поставил ее на ноги. — Так покажи мне, — он наклонился вперед. — Покажи мне, как сильно ты меня любишь.
Фиби повернулась к нему лицом, как чертова марионетка на веревочке. Она наклонилась вперед, ее задница поднялась вверх. Я вцепился в подлокотники своего стула, чуть не вырвав гребаное дерево, когда увидел, что он преподавал ей уроки, как следует. В каждое гребаное отверстие.
Фиби уперлась сиськами в лицо Мейстера и, даже под действием наркотиков, на моих глазах превратилась в гребаную соблазнительницу. Ее тело извивалось, когда она прижималась голой кожей к груди Мейстера, ее руки держались за ручки кресла. Я не мог оторвать от нее глаз, пока она вводила свой сосок в рот Мейстера, сжимая его затылок, пока он усердно сосал, а она стонала, словно смакуя это дерьмо.
А потом она опустилась на колени, ладони ее рук пробежались по бедрам Мейстера. Глаза ублюдка остекленели, наполовину от виски, наполовину от вида его игрушки на коленях, опускающейся ртом к его промежности. Ее дрожащие руки начали расстегивать его ремень, затем пуговицы на джинсах.
Я оглядел комнату и увидел, что мудаки дрочат, наблюдая за ней. Другие трахали своих шлюх на эту ночь. Это выглядело как субботняя вечеринка гребаных Палачей. По крайней мере, клубные шлюхи сами предпочитали, чтобы их киски трахали я и мои братья. Мои глаза встретились с глазами Викинга и Ковбоя. Я увидел в них огонь. Огонь и неверие. Руки Викинга были сжаты в кулаки на коленях, а нога Ковбоя подергивалась. Братья были в шаге от того, чтобы наброситься на этого ублюдка и уничтожить его.
Задыхающийся звук вернул мое внимание к Мейстеру и Фиби. Голова Мейстера была откинута назад, его член был в руке Фиби. И она подносила его ко рту.
Ее спина выгнулась дугой, а бедра покачивались, как будто она уже трахала его. Сучка зарычала, заглатывая кончик и втягивая в горло весь член. Она не задыхалась и даже не вздрагивала, глубоко заглатывая член Мейстера. Он зарычал во все горло, положил руку ей на голову и накрутил пряди. Он был груб, практически срывая ее волосы с головы. Но Фиби только сильнее сосала.
Я вспомнил, что она была выращена для этого дерьма в том культе. Пророк развратил ее, чтобы она привлекала новых членов секты. Я понял, почему эта сучка была гребаной сиреной.
Рычание и стоны Мейстера становились все громче, когда она брала его сильнее, быстрее, глубже. Окружающие нас деревенщины вскрикивали, кончая. И тут Мейстер взвыл, оттолкнул Фиби от своего члена и схватил ее за руку. Он поднял ее на ноги и развернул лицом к себе. Затем, не теряя времени, он притянул ее к себе на колени и вогнал свой член в ее киску.
Фиби вскрикнула, ее руки упали на плечи Мейстера.
— Двигайся, — приказал он.
Бедра Фиби задвигались на его члене, а его руки потянулись, чтобы раздвинуть ее задницу. Он ввел два пальца в ее попку. Она закричала, когда он грубо задвигал бедрами, беря каждую ее дырочку.
Мои руки сжались в кулаки, когда он трахал ее и трахал, с каждой секундой все сильнее и сильнее. Наконец он издал протяжный стон и вошел в нее в последний раз.
Фиби двигала бедрами, пока Мейстер не вытащил пальцы из ее задницы. Взяв ее затылок, он направил ее вперед и наклонил ее рот к своему. Он впился в ее губы, пока ее тело дергалось. Затем оттолкнул назад, снимая со своего члена.
— Очисти его, — хрипло приказал он, зрачки расширились.
Фиби опустилась на колени и взяла его вялый член в рот. Ее язык облизал его плоть, слизывая сперму.
Мейстер провел пальцами по ее волосам, словно гладил проклятую собаку. Он оттолкнул ее голову от своего члена, и Фиби поднялась на ноги. Мейстер выпрямился, обессиленный, засунув свой член обратно в штаны.
— Танцуй, — лениво приказал он и дал сигнал включить музыкальный автомат.
По бару разнеслась какая-то заурядная рок-песня. Руки Фиби поднялись в воздух, и ее стройное тело начало раскачиваться. Я не мог перестать наблюдать за ней, завороженный тем, как она двигалась. Она была высокой и слишком худой. Но даже выглядя такой избитой и сломленной, как сейчас, я мог думать только о ней, о том гребаном дереве. Как она смотрела на меня в тот день, ее голубые глаза впились в мои, как будто она могла видеть каждую чертову вещь, которая проносилась у меня в голове.
Я представил себе, как танцует эта версия Фиби, и понял, что если бы я был одним из тех ублюдков, которых она соблазняла в баре, я бы записался и пел аллилуйя вместе с другими сектантами, только ради возможности поиметь ее снова.
Она повернулась лицом ко мне, и мое дыхание остановилось. Даже под героином, даже заморенная голодом, изнасилованная и пойманная, как собака, на ее губах мелькнула улыбка. Засохшая кровь потрескалась на ее губах, когда ее глаза закрылись, а тело продолжало двигаться в ритм. Слишком сосредоточившись на том, чтобы наблюдать за ней, потерянной в музыке, я едва заметил, как Мейстера отозвали, чтобы поговорить с Гиммлером. Я просто продолжал смотреть. Потому что не мог оторвать глаз.
И тут, с тяжелым вздохом, глаза Фиби распахнулись и встретились прямо с моими. Она замерла.
Сначала я подумал, что она просто слишком устала, чтобы продолжать двигаться... но потом она моргнула, снова моргнула, и слезы наполнили ее глаза.
— Ты.
Ее хриплый голос был почти неслышен из-за музыки. Ее маленькое тело покачнулось, но на этот раз музыка не имела к нему никакого отношения. Ее окровавленная нижняя губа задрожала, и на нетвердых ногах она, спотыкаясь, направилась ко мне. С каждым шагом ее и без того пепельное лицо становилось все бледнее. А потом полились слезы, одна тяжелая капля за другой, стекая по ее щекам, обнажая веснушки, которые скрывались под потом, кровью и грязью.
Ее грудь поднималась и опускалась в быстром темпе. Когда она дошла до меня, закрыв рот рукой, она опустилась на колени и легла у моих ног. Я посмотрел на Мейстера, он все еще был занят. Викинг и Ковбой внимательно наблюдали за происходящим с чертовски растерянным выражением лица. Их руки лежали на оружии, готовые к любому дерьму, которое произойдет.
А потом я снова посмотрел на Фиби. Я уставился в ее голубые глаза. Они все еще были одурманены до предела. Все еще расфокусированные и стеклянные. И все же, когда она стояла на коленях у моих ног, с затрудненным дыханием, с глазами полными слез, я видел их насквозь.
Они, бл*дь, умоляли меня о помощи.
— Она... она в безопасности? — пролепетала она, ее некогда красивое лицо исказилось от боли, когда она подалась вперед, как будто эта боль вонзилась ей прямо в живот.
Мои брови сошлись на ее вопросе. Фиби удалось поднять голову и положить руку на сердце.
— Она в безопасности? Я не спасла ее... но она в безопасности?
Я сглотнул, проверяя, что Мейстер все еще углублен в разговор с Гиммлером. Я поблагодарил Аида, что это так, потому что мне отчаянно хотелось поговорить с этой сучкой, но я должен был разыграть это дерьмо как следует. Фиби подалась вперед, пока ее сиськи не оказались у моих коленей. Я напрягся, пока она искала мое лицо. Затем, осторожными, нежными движениями, она потянулась вперед, ее покрытые мозолями пальцы потянулись к моему лицу.
Я замер, когда кончики ее пальцев коснулись моих щек и пробежали по густой щетине. Ее веки боролись за то, чтобы оставаться открытыми, несомненно, под действием наркотиков. Ее волосы прилипли к гладкой коже. Хуже всего то, что сперма Мейстера стекала по ее бедрам. Я чувствовал, как от нее волнами исходит запах секса. Но я все еще не мог дышать, когда ее ласковые руки коснулись моего лица, когда эти чертовы голубые, ошеломленные глаза изучали меня. Затем ее брови поднялись, на губах появилась улыбка, и это, бл*дь, сразило меня наповал. Эта сучка только что была изнасилована, унижена перед толпой и, без сомнения, недавно избита Мейстером, и все же она стояла на коленях у моих ног, касалась моего лица и, бл*дь, улыбалась.
Я чуть не вытащил пистолет и не пристрелил каждого ублюдка, находящегося здесь, только ради возможности вытащить ее из этой дыры прямо сейчас.
— Ты, — сказала она снова, в ее голосе появилась новая легкость.
Ее пальцы пробежали по моим губам, затем вверх, остановились на моих глазах. Ее ладошка сжалась возле моих глаз, и она издала долгий, счастливый вздох.
— Тот, у кого добрые глаза, — пробормотала она.
Ее голова склонилась набок, как у невинного ребенка.
— Ты не убил меня. Я заслуживала смерти, но ты не убил меня... потому что у тебя добрые глаза. Человек дьявола с глазами ангела.
Я снова вспомнил ту гребаную ночь в коммуне. Вспомнил, как эта сучка гладила волосы Ли и называла ее Ребеккой. Чертовы слезы. Гребаные всхлипы. У меня защемило в груди, и я проглотил комок в горле... как она смотрела на Ли. Я… Я знал, что она чувствовала.
Вот почему я не мог убить эту сучку.
Она... в тот момент она была мной. Мной в тот гребаный день, который не выходил у меня из головы.
— Дерево, — голос Фиби выдернул меня из мыслей.
Я переместился на сиденье, когда она отдернула руки и сцепила их так, как я их связал.
— Человек дьявола с глазами ангела, — повторила она и начала всхлипывать. — Снова здесь, ради меня. Чтобы спасти меня из ада? Чтобы забрать нас?.. Чтобы защитить нас?
Она произнесла эти фразы, как будто это были вопросы, ее голубые глаза умоляли меня забрать ее из этого города, от Мейстера. Черт, как она смотрела на меня, умоляя, прося... эта сучка просила меня избавить ее от страданий.
Так же, как он. Как...
— Какого хрена? Шлюха!