Он с сожалением вернулся в обычный мир. За окном оживленно гомонили, слышался детский визг и смех — поспать уже вряд ли получится. Да и некогда. Дневной зной загоняет всю Харузу под крышу и в сады, пить фруктовый шербет и кофе, дремать и ни в коем случае не думать о делах. Значит, за утро нужно успеть как можно больше. Завтрак, письмо, базар… Но сначала, конечно, завтрак!
Спустя час, выходя из двери «Черного льва» на полную прохожими улицу, Раэн досадливо передернул плечами. Ощущение чужого взгляда, появившееся вчера, вернулось, будто приклеившись к его спине. Никакого чувства опасности, никакой направленной злости или угрозы — просто взгляд издалека. Спокойный, даже умиротворенный… И мгновенно вспомнилось, как ласково и безмятежно почесывали между золочеными рогами барашка, успокаивая перед закланием. Усмехнувшись, Раэн свернул и спрятал уже готовое заклятие отсечения слежки и неторопливо зашагал в сторону базара. Наконец-то игра — неважно какая! — началась.
К полудню в «Черном льве» становилось все шумнее. Семья хозяина сбивалась с ног, разнося тарелки с жертвенным мясом любопытным, кто заглянул на шум и не собирался оставаться на обед. Для родни и соседей медные блюда с дымящейся бараниной ставили на сдвинутые посредине зала столы, уже до краев заполненные едой. Постояльцам и прохожим оставались места у стен: не гнать же людей с праздника лишь потому, что он семейный. В стороне от стола приглашенные музыканты пощипывали струны дутаров, разыгрываясь перед настоящей работой, которая начнется с возвращением новобрачных из храма. Дети постарше тянули из подвалов кувшины с вином и копченые окорока, круги сыра, связки длинных полос жгуче наперченного и высушенного мяса, пастилу из абрикосов, хурмы и фиников. С кухни на широких подносах несли лепешки и пироги, тарелки с кисло-сладкими и огненно-горькими подливками, медом, сливками и сметаной…
Ничем не приметный человек, устроившийся в углу возле двери, не был ни родственником, ни даже постояльцем. Смуглая пухляночка, проносясь мимо пышным вихрем цветастых юбок, сняла для него с подноса обязательную тарелку с кусочком баранины, выслушала заказ и умчалась на кухню.
Через несколько минут уже другая девчонка расставила перед ним нехитрую снедь и понесла почти полный поднос дальше, провожаемая взглядом гостя. Ловко уворачиваясь от снующих по залу людей, она добежала до противоположного угла комнаты и сгрузила на стол жареного цыпленка с тушенными в сметане овощами, тарелку зелени на ломтях козьего сыра, горячий, только из печи, лаваш, мисочку с чесночно-перцовой подливой и чеканный медный кувшин со стаканом. Выслушала, зардевшись, несколько слов, брошенных красивым улыбчивым чужестранцем, отшутилась и убежала…
Тем временем в зале разгоралось веселье. Первые гости начали возвращаться из храма, растянувшись по улице шумной процессией, и «Черный лев» оказался полон народу. Подавальщицы окончательно забегались, а хозяин умудрялся быть одновременно в нескольких местах, рассаживая гостей, командуя на кухне и выглядывая в окно. Гомон, смех, радостные восклицания…
Халид ир-Кайсах, известный понимающим людям как Зеринге, медленно цедил сухое виноградное вино, заедая его ломтиками пресного сыра, не перебивающего тонкий вкус. Терпкая влага, напоенная солнцем, пилась легко, как вода, но стоило самую малость перебрать, и могла оказаться коварнее необъезженного степного жеребца. Халид смаковал ее умело, почти нежно, наслаждаясь букетом и послевкусием.
Тот, кто был ему нужен, почти расправился с обильной трапезой и, откинувшись на спинку стула, беззаботно улыбался девчушке, торопливо собиравшей грязную посуду. Он вообще улыбался часто и легко, гуляя по городу, соря деньгами, как шелухой от арбузных семечек, и совершенно ни о чем не беспокоясь. Впрочем, рыночного воришку все же заметил, значит, внимателен и не так уж прост. К тому же лекарь, маг…
Халид не любил работать в гостиницах: слишком много вокруг любопытных глаз и ушей. Да и охрана в таких недешевых местечках имеется, если не успеет помешать, то сообщит его приметы в городскую управу. А это вовсе ни к чему. Но сегодня здесь столько народу, что запомнить случайного человека куда труднее обычного. Работать на рынке опаснее.
Чужеземец кинул на столик серебряный динар и явно привычным жестом пресек попытку служанки отсчитать сдачу. Довольная девушка упорхнула с подносом, а лекарь направился к лестнице. Пора!
Халид слегка опустил голову к столу и махнул зажатой в руке монетой, подзывая разносчицу. Глаза у него приметные, это единственное, с чем не повезло. При такой работе — серьезный недостаток, но и с ним можно справиться. Девушка равнодушно мазнула взглядом по лицу скромно одетого посетителя, заказавшего не больше, чем на несколько медяков. Смотреть, куда пойдет расплатившийся гость, она тем более не стала.
А Халид, погодив минутку, тоже проскользнул к лестнице и взбежал наверх, догоняя чужестранца. Тот шел по длинному коридору уверенной походкой плотно пообедавшего человека, не оглядываясь на шаги за спиной.
Странный парень для целителя. Богатый, красивый и беспечный. Слишком беспечный. Может, у себя на родине он был высокородным? Или это от владения магией? Осторожнее надо: попасться разгневанному магу хуже, чем шахскому палачу. Чем же он так насолил нанимателю, что тот не пожалел сотни полновесных новеньких золотых — цену трех-пяти обычных сделок — и легко согласился надбавить за спешку? Не то чтобы Халида интересовали такие мелочи, но чужак был странен.
Может быть тем, что не походил на дичь. Так лениво и нагло ходят сытые леопарды в местах, где не встретишь охотника-человека. Но даже они дальней дорогой обходят неприметную желто-серую змейку, что прячется в расщелинах камня, кучах палой листвы или песка. Если успевают, конечно, разглядеть. Привычное холодное возбуждение охоты побежало по крови. А все-таки что-то не так: почему чужак даже не обернулся на шаги за спиной? Здесь, в дорогой и безопасной гостинице, ничего не боится? Времени нет. Наниматель платил за срочность — чужака надо убрать до вечера. Иначе Халид бы его еще поводил. И, возможно, выбрал не нож, а лук — чтоб издалека, как леопарда на водопое. Но время уходит.
Они почти поравнялись, и Халид глубоко вздохнул. Он всегда старался бить в спину, если удавалось. Не из трусости, конечно. Просто не любил видеть гаснущие глаза. Всего лишь работа, вот чем это должно было оставаться. Мгновенное сопротивление тугой, еще наполненной жизнью плоти острию клинка. И можно уходить, честно отработав очередной маслянисто звякающий кошель без метки… С первого этажа доносился гул музыки и голосов, вот-вот кто-то может появиться и здесь.
Халид мягко шагнул вперед. Спина, одетая белоснежным шелком, совсем рядом, на расстоянии вытянутой руки… Так близко, что слышен тонкий запах горьковатых благовоний… Узкое трехгранное лезвие скользнуло из ножен на запястье в ладонь. Один удар под лопатку, бросающий жертву вперед, на колени, и сразу же второй, в шею под ухом… И еще одно обмякшее тело медленно заваливается на пол, поникает без тени дыхания, мысли, жизни…
Рука с ножом ударила пустоту. Несильный толчок под ребра, потеря равновесия — на миг, не больше! Но в глазах отчего-то потемнело, стена поменялась местами с полом — и Халид понял, что стоит согнувшись и с заломленной за спину рукой. В комнате, дверь которой проклятый чужестранец, похоже, открыл его лбом. Попытка дернуться обернулась такой судорогой, что Халид зашипел. И, в довершение, между лопаток он чувствовал нечто острое, упирающееся прямо в позвоночник. Нет! Не может быть! Это не…
— Хороший ножичек, — развеял его надежды мягкий голос за спиной. — И хозяин у него на диво ловкий… Поговорим?
— Пошел ты… — процедил сквозь стиснутые зубы Халид, невольно дернувшись от злости на себя.
На этот раз вспышка боли залила все тело. Повинуясь легкому толчку, он отошел от двери и оказался прижатым к стене, стараясь даже дышать плавно и осторожно. За спиной хмыкнули.
— Сильно сомневаюсь, что тебе удастся послать меня туда, где я еще не был, — насмешливо промолвил чужестранец с певучим чужим выговором. — У меня, знаешь ли, богатый опыт по этой части… Можешь молчать. Обойдемся без лишнего шума. Ткну вот сюда, в хребет между позвонками, и остаток жизни ты проведешь лежа, испражняясь под себя и умоляя кого-нибудь сократить этот жалкий остаток еще сильнее.
Он говорил спокойно и мягко, совершенно не пугая, просто рассказывая, и поэтому Халид поверил. А поверив, облился холодным потом. Сделает ведь! Лекарь! Это колдовать во вред им по храмовым законам нельзя, а вот так вот ножом — кто проверит?
Дверь за спиной скрипнула — Халид метнул быстрый взгляд. Хозяин гостиницы выбрал на редкость неудачную минуту, чтобы побеспокоить постояльца. Увидев происходящее, низенький толстячок сделал огромные глаза и исчез, аккуратно прикрыв дверь.
Ну, конечно, наниматель сказал, что этот Раэн уже пару лет снимает здесь комнату и платит за нее, даже надолго уезжая. А если он всегда так бросается деньгами… Еще и целитель. Наверняка лечит всю семью. И если такому постояльцу, истинному дару небес, вздумалось кого-то прирезать, то… мало ли у кого какие жизненные сложности. Нет, в такой день хозяин сюда стражу звать не будет…
— Не хочется портить славным людям праздник, так что предлагаю сделку, — снова послышался голос чужака, будто прочитавшего мысли Халида. — Расскажешь мне что-нибудь полезное и можешь катиться на все восемь сторон света. Даже в управу сообщать не стану. Согласен?
— Я похож на дурака, который тебе поверит? — зло спросил Халид.
— Ну, как тебе сказать? — В голосе неслучившейся жертвы звенела обидная издевка. — Надеюсь, ты не безнадежен. Мне нужен не ты, а тот, кто заплатил за мою смерть. Кстати, сколько?
Отвечать не хотелось. Хотелось — больше всего на свете! — развернуться и всадить нож в наглую улыбку, что играет — по голосу же слышно! — на губах чужестранца. Но нож — вот он, у собственной спины. И не вывернуться никак. Дышать — и то больно. Халид сжал зубы, чтоб не застонать.